Мужчина, конечная остановка! Вы выходите или обратно в Киев поедем?
Максим наконец-то открыл глаза, салон старенного автобуса был совершенно пуст только водитель, утопленный в кресле в свете нереальных фонарей, смотрел сквозь тебя. В окне бегали рваные поля, будто разорванные страницы старой книги, а в воздухе висел тяжёлый запах чернозёма и какого-то позабывшегося детства. Максим встал с покосившегося сиденья, гул от его шагов отдавался эхом он прошёл вперёд, к выходу, сам не веря во всё происходящее.
Оказавшись снаружи, глотнул влажного украинского воздуха и почему-то подумал: «Вернулся. Двадцать пять лет промелькнули сквозь пальцы а я опять в этом странном месте, где небо пахнет молнией, и крестьяне разговаривают стихами». Было ощущение сна, будто он спит и вот-вот увидит что-то невозможное.
*****
Присаживайтесь, Максим Ярославович, начальник улыбнулся странной, как в кукольном театре, улыбкой, кивнул на древний стул с пятнами от кваса. Догадываетесь же, о чём наш разговор?
Антон Дмитриевич, вы меня недооцениваете, отвечал Максим, глядя на время, застывшее в трещине на стекле часов. Я заранее всё понял. Увольняете меня, да? Срока хватает, а здоровья, как говорится, с гулькин нос
Заслужил, кивнул тот, будто слова его летали между потолком и этажами реальности. Да и пенсию будешь получать, плюс к инвалидности на хлеб с салом хватит.
В это время за окном городских трещин воробьи сновали по веткам они смотрели на Максима подозрительно и в упор, будто знали о тайных его мыслях. Наверное, в русских снах люди могут понять, что воробьи несут с собой. Когда-то, мелким мальчишкой, он подражал их чириканью: «чик-чирик, чик-чирик». Дерево, кажется, до сих пор помнит этот разговор, утаив в коре всю детскую чудаковатость.
Никогда так и не понял он, что воробьи хотели сказать. Да и сам редко говорил правда всё либо во сне, либо по пьяни, как после поминок отца. Отец-то погиб геройски, но с оттенком абсурда: хмурое лицо, кобура висит косо, а вокруг музыканты играют «Прощание славянки», но всё с каким-то длинным эхо, словно сквозь воду.
Был ещё тогда, на похоронах, высокий милицейский чин пожал руку и сказал: «Ты умный парень. Делаешь правильный выбор», отчего мир пошёл рябью и что-то внутри захрустело.
Тогда Максим и решил в милицию пойдёт, хоть и хотел в раннем детстве стать учёным по птичьим делам. Мама его отговаривала, потом вдруг померла, будто растаяла однажды весной «Выпивала много…» шептала соседка Оксана Валентиновна, укрытая вечным платком.
Ты меня вообще слушаешь, Максим Ярославович? доносится голос, будто через пыль.
Он встряхивается, вернувшись в мир, где начальник говорит так, словно его раздувает ветром: мол, получил ты второй шанс, не твоя ли беда, что полез один на банду, что теперь даже в кошкины лапки не годишься.
Служба она такая, тихо согласился Максим, не ждёт, не терпит.
Но ты не бессмертен простые люди не из стали, напоминал начальник. Дальше уже не лезь, пенсия тебе к лицу. Может, семью заведёшь?
На фамильном стекле отражение было смазано дождём. В городе оставаться смысла никакого у Максима ощущение, что всё вокруг снится, а сам он давно уже между строк: на службе ловил преступников, во сне воробьёв только там они одинаково настойчивы.
«Еду в деревню. Там хоть воздух не такой шумный».
*****
Мужчина, конечная! Вы или выходите, или опять в Киев?
Вывалившись из автобуса на какую-то уж слишком знакомую украинскую улицу на самом деле это скорее не село, а граница между сном и былью Максим снова заулыбался сам себе: двадцать пять лет и хоть бы что. Дом в россыпях подсолнухов, трещины ползут по заборам, а в воздухе уже звенит июньское марево.
Деревянный забор что-то бормочет себе под нос, дом молчит, только окно приоткрыто как глаз, застывший на полуслове. Всё цело, всё как в детстве. Максим облегчённо выдохнул если рушиться нечему, значит, жизнь возможна.
За спиной вдруг женщина появляется, в руке лопата будто страж при входе в загробный рай.
Мужчина, вам чего тут надо? Здесь давно никто не живёт, настороженно выговаривает она, голос её одновременно и материнский, и уличный, как сама Украина.
Максим улыбнулся, вспомнил: Оксана Валентиновна соседка.
Я Максим Воробьёв.
Да ну! роняет лопату, и она вгрызается в землю. Не признала совсем! Двадцать-пять лет, а, Максимка?
Ровно столько, отвечает он, и в голосе его морщины и прошлое.
Женщина расспрашивает хромота от бандитской пули, дом вроде цел, но
Максим, твой дом не пустует. Там бандит.
Максим даже рассмеялся неужели гоняют его призраки?
Кто-кто?
Пёс, шепчет Оксана, глаза прищурены, как у совы с вечера. Хозяин его помер, дети дом продали, а Бандита бросили. Теперь на твоём участке хозяйничает.
Как кормят?
Да кто Бог на душу положит Аня из магазина подкармливает. Та самая Цаплина помнишь? Всё с цветами бегала к тебе, а ты и не глядел.
Аня? Вроде замуж выходила
Не вышла. В городе не прижилась, здесь и осталась.
Максим поблагодарил и пошёл на встречу с новым обитателем. Ворота скрипят, двор в сумеречной тени. Из старой будки на него смотрит морда настоящая бандитская, будто вчера из передачи про криминал.
Пёс рычит басом, земля под ним дёргается словно в дыхании ветра.
Привет, Бандит. Я здесь теперь хозяин, и документы, и ключи есть вот, смотри Максим звенит ключами, тянет ему беляш, купленный на вокзале.
Пёс нюхает, сначала брезгливо, потом как будто вспоминает повадки прошлых жизней и начинает есть. Голод, как снег весенний терпит всё.
Предлагаю договор, пёс: я тебя кормлю, ты охраняешь дом. Ну что, по рукам?
Бандит смотрит, мотает головой будто соглашается на жизнь без прежних тупиков.
*****
Вдвоём, охромев, доходят до магазина. У двери стоит полицейская «бэха» участковый молодой, как новый харч, и Анна Цаплина с глазами, полными слёз.
Деньги украли на ремонт храма собирали, всхлипывает Анна. Я в подсобке была, минут десять. Вернулась ящика нет.
Участковый то и дело пишет, смотрит подозрительно на неё и на Максима знакомство происходит как в дурном водевиле.
Максим Ярославович, капитан розыска, в отставке, представляется гость.
Воробьёв Тот самый, что банду Лысого Коли взял? удивляется парень.
Максим анализирует следы преступления: нет камер, только куча свежих окурков у стены магазина. Значит, стояли, ждали. Значит, свои. И таких, как Толик Синицын, по сёлам хватает.
Если бы мой Бандит умел брать след, всё раскрыл бы, говорит Максим.
Бандит вдруг просыпается нюхает землю, гавкает, поворачивает голову, будто ведущий в другой сон.
Максим благодарит, идёт за собакой к дому Толяна. Тот встречает в заспанной майке:
Ты кто такой? шипит через жвачку из подсолнечных семечек.
Тот, кто знает привычки сигаретных пачек. Ты деньги украл.
Доказать не сможешь, Максим! воет Анатолий, но пёс уже рычит, оскаливая зубы, словно привидение из чернобыльских лесов.
Максим хватает за руку, ведёт в дом. Там Гриша подельник, оба мечутся как тараканы под светом.
Через полчаса процессия возвращается в магазин: в руках у Максима ящик с гривнами, за ним гуськом виновники с повязанными руками, а пёс Бандит гордо тянется след в след.
Вот ваши воришки, говорит Максим. И деньги, и все дела.
Участковый хлопает себя по карману не снятся ли ему все эти странные вещи. Анну отпускает, а весь рынок перемигивается мол, вот оно, наша правда, вот какой человек!
Ещё неделя, и большая село знает: Максим Воробьёв, про которого по ночам рассказывают детям, вернулся и навёл порядок. Даже Бандита теперь зовут не бандитом, а Героем и все угощают его куриной костью или варёной картошкой.
А через полгода маленькая скромная свадьба. Анна с Максимом под кронами акаций, а рядом их сын уже вполне себе Воробьёв-младший учится разговаривать с воробьями на их языке: «чик-чирик, чик-чирик».
Может быть, это всё сон длинный, тягучий, с залитыми солнцем чердаками. А может, так и надо: снятся друг другу герои и бандиты, а между ними собаки, что знают правду.
И не нужен был никакой город всё, что важно, случается там, где в полусонном воздухе можно прислушаться: чему же на самом деле учат воробьи.
