Не мои сапоги
Игорь, ты поел?
Он не ответил. Сидел за столом, уставившись в тарелку, которую я поставил перед ним двадцать минут назад. Картошка остыла. Котлеты тоже. Я стоял в дверях кухни, смотрел на его затылок. Обыкновенный затылок, ничего особенного. Седина по вискам он всегда ее терпеть не мог. Уши немного лопоухие. Родной мой человек, тридцать два года вместе.
Игорь.
Да.
Даже не вопрос. Просто звук, будто вздох.
Есть будешь?
Не хочу.
Я подошёл, взял тарелку, высыпал картошку в раковину и пустил воду. Котлеты завернул в фольгу, убрал в холодильник. Он всё это время сидел, смотрел прямо перед собой на стол, где уже ничего не осталось.
Так шло уже третью неделю.
Я хорошо помню, когда это всё началось. Точные числа за столько лет путаются скажу только, что была среда, мрачная февральская середина. Он пришёл с работы на час позже обычного. В коридоре разувался почти бесшумно обычно он качает всей квартирой своим: «Лариса, я дома!» Всегда так, и в ссоры, и в самые глухие обиды, а тут ни звука. Я выглянул из кухни стоял у вешалки, вглядывался в куртку, не зная, вешать её или нет.
Чего задержался, Игорь?
Работа.
Что-то случилось?
Нет.
Я поверил. Всякое бывает дела, новый начальник, какие-то разборки на заводе. Поставил ему тарелку, он ел без слов, только молчал больше обычного, но я решил, что просто устал.
На следующий день всё то же самое. Потом ещё. И еще. Незаметно неделя прошла, потом две и весь дом стал наполняться этой тишиной, густой как каша.
Вначале не хотел замечать. Знаете, бывает: живём долго, всякое проходили, и как-то привыкаешь списывать перемены на усталость, возраст, просто неудачный день. Сам себе объясняешь и успокаиваешься, потому что если признать, что что-то не так, непонятно, что с этим делать. Вот и выталкиваешь мысль.
Но потом не получилось не замечать.
Однажды ночью проснулся. Темно, три часа. Рядом нет Игоря. Я прислушался тишина. Пошёл на кухню. Там он: сидит, света не включает, телевизор выключен, смотрит в серый экран. Руки на коленях, спина ровно.
Игорь, три ночи.
Он оглянулся. Посмотрел так, будто я совсем другой человек, а он сам в другом городе, не здесь.
Иди спать, сказал он.
Ты чего тут сидишь?
Да так, не спится. Иди.
Не ушёл. Встал рядом, положил ему ладонь на плечо. Холодное было плечо, февраль всё же, а он в одной футболке сидит Не отреагировал никак, хотя раньше всегда прикрывал мою руку своей.
Что случилось?
Да ничего. Просто не сплю.
У тебя никогда не бывало бессонницы.
Всё когда-то бывает.
Лёг, смотреть в потолок бесполезно всё равно не заснёшь. Под утро вернулся, лёг рядом, не прикоснулся. Оба лежали, дышали, делали вид, что спим.
Вот тогда и понял: дело серьёзное.
Всё следующие дни перебирал в голове причины. Это самое неприятное занятие у мужиков за пятьдесят, когда начинаешь копаться и мысли сразу уходят в самые мрачные уголки жизни. Я ведь не мальчишка я Александр Николаевич Белоглазов, пятьдесят восемь, с женой Ларисой Павловной тридцать два года, кое-что про жизнь понимаю.
Первая мысль другая женщина.
Стыдно даже подумать. За всё время ни разу не повод, но когда мужчина молчит, перестаёт есть, ночами уткнувшись в чёрный телевизор, мозг сам начинает рисовать страшные картинки. Хоть убей, ничего не сделаешь.
Стал присматриваться. С телефоном раньше вечно бросал где угодно, сейчас только с ним из рук не выпускает. Но больше ничего: ни запаха чужого парфюма, ни странных сообщений, ни случайных звонков. Домой раньше приходит, чем раньше и по расписанию. Молчит.
Эта версия почти отпала. Почти.
Вторая мысль болезнь.
Боялся даже рассуждать об этом. Шестьдесят у него скоро. В этом возрасте всякое может: сердце или хуже того. Лет десять как докторов ни разу не видел. Как все мужики тянет, пока не прижмёт. А вдруг что-то знает и молчит, чтоб меня не пугать? Очень даже похоже на Игоря.
Осторожно спрашиваю:
Ты давно не обследовался. Может, к врачу?
Я здоров.
Откуда знаешь, если не обследовался?
Саша, не лезь.
Сказал «не лезь» тихо, без резкости, но ёкнуло внутри. Почти никогда так не говорил.
Третий вариант деньги.
Всегда жили не богато, но нормально. Я в бухгалтерии районной поликлиники, Лариса на мебельной фабрике мастером. Дети выросли, свои семьи. Внучка Катенька, три годика. Квартира выплачена, машина старая, но на ходу. Вроде всё спокойно.
Но всё равно проверил счета. На общей карте порядок. До его карт не доберёшься, а прямо спросить не смог. Слишком боялся услышать что-то вроде «оставь меня». Игорь умел так молчать, что это сильнее любого крика.
На работе тоже уже замечали. Даже Надежда Георгиевна, главная бухгалтерша, спросила:
Саша, ты сам не свой. Дома всё?
Всё, Надежда Георгиевна. Не выспался просто.
Женщины нашего возраста всё понимают если ответил «всё хорошо», значит, явно не всё хорошо. Но дальше она не полезла спасибо ей за это.
Дома я продолжал жить, как прежде: готовил, убирал, спрашивал, как день прошёл. Ответы: «нормально», «всё», «да». Как будто соседи по коммуналке. Странное ощущение, раньше такого не было, даже если ругались.
Один раз он даже сорвался.
Попросил справить кран на кухне течёт уже неделю, говорил несколько раз. Он только кивал. И вот говорю вечером:
Игорь, кран надо бы.
Он поднимает взгляд злость или усталость, не пойму:
Лариса, не сейчас.
Но он неделю капает уже!
Я же сказал: не сейчас!
Стукнул ладонью по столу. Не сильно, но я вздрогнул. Он никогда так не делал.
Я помолчал, дождался, пока уйдет в спальню. Потом сам закрутил кран разводным ключом немного, как умел. Не так, как бывало у него но капанье хотя бы прекратилось.
В ту ночь долго ворочался. Где тот мой Игорь? Шутник, фанат старых советских фильмов, который пел во всю хриплую горло в выходные? Который с утра напекал блинов и пересаливал каждый раз? Который просто так звонил спросить как дела? Куда он делся?
Тогда пришло это ощущение: человек рядом и его нет. Это даже не разлука, хуже любого расставания. Потому что нельзя понять, что делать.
Поздней ночью, когда тишина кажется вязкой, само в голову приходит слово: семейный кризис. Только понять не могу почему? Жили же хорошо. Всё ведь, как обычно.
Внешне не изменилось ничего, и этим только страшнее.
Один вечер был у меня особенно в памяти.
Вернулся с работы в шесть, куртки Игоря нет. Значит, задерживается. Начал готовить ужин, услышал, что дверь отперлась. Снимает обувь тихо, как кошка.
Пришёл? Есть будешь?
Молчит, проходит на кухню, достаёт из шкафа бутылку водки. У нас она стоит про запас, пылится после прошлой зимы. Ставит на стол, рядом стакан, садится.
Я замер в дверях. Сердце ёкнуло нехорошо. Он не спешит открывать бутылку и не наливает, просто смотрит куда-то в стену. Как будто разговаривает сам с собой в голове.
Подошёл, убрал стакан, бутылку в шкаф. Он только глядел не спорил, не сопротивлялся. Я налил ему крепкого чая, поставил.
Игорь. Я не знаю, что происходит, но мы оба здесь. Всё остальное… разберёмся.
Он посмотрел на меня долго, тяжело. В глазах что-то мелькнуло боль? Усталость? Вина? Не знаю…
Саша, ложись спать, говорит тихо.
А ты?
Я скоро.
Ушёл в спальню один, разговаривать заставлять не стал да и нельзя заставить человека, если он не готов.
Но дальше было уже нельзя так.
Пятница. Собирался утром на работу, завязывал шарф у зеркала, он в последнее время стал дольше спать, хотя всегда раньше вставал. Углядел себя в отражении думаю: три недели живу не пойми как, будто что-то сломалось. Думаю ведь он всё равно для меня самый близкий, что бы ни случилось.
Взял телефон, пишу на работу главбуху: «Надежда Георгиевна, мне надо взять выходной, если можно». Она сразу: «Без вопросов». Понимает всё без слов.
Вышел, немного постоял на улице и вернулся домой тихо, ключом открыл, разулся.
И тут вижу в коридоре чужие сапоги.
Женские, темно-бордовые, аккуратные, каблук маленький. Поставлены рядом со стеной, точно не Ларисины. Ее знаю наизусть.
Стою, смотрю. Потом слышу с кухни голоса мужской и женский, женский плачет, мужской что-то тихо говорит.
За одну секунду принял решение, вхожу.
Сидят двое за столом. Мой Игорь. И Наталья, жена его старого друга, Лёши. Наталья плачет в ладони, Игорь молчит, только рядом сидит. Кружки чая, печенья пачка на столе.
Игорь сразу поднял голову:
Не вздрогнул даже. В Натальиных глазах только слёзы.
Трое молчим секунду, три, кто знает сколько.
Наталья первой сказала:
Саша, прости, идти было некуда.
Я ей не ответил. Смотрю на Игоря:
Объясни.
Он без крика, встал, подошёл к окну спиной.
Лёшу вчера Короче, встретили возле офиса трое. Передали: пусть твой друг не болтает. Сейчас он в больнице.
Вцепился в подоконник, Наталья судорожно всхлипывает.
Не понял… Почему Лёша? И при чём тут болтать?
Игорь опустил голову, тяжело лицо руками протёр.
Я в начале февраля написал докладную на нового начальника, Семёнова. А он ворует материалы со склада, запчасти, всё подряд. Считал, вёл заметки, потом написал докладную.
Куда?
В службу безопасности и бухгалтерию.
Я молчал, ждал.
Лёша знал. Я ему сам сказал тридцать лет дружба, вместе со школы. Он передал начальнику. Два месяца всё докладывал: что я делаю, что планирую. Меня уволили три недели назад в тот самый день, когда домой пришёл поздно. Обвинили, недостача, свидетели Бумаги подписаны, всё как положено, чисто выверено. Подписи мои фальшивые Ушёл по собственному желанию либо баламут, либо безработный.
Ты три недели молчал? Как будто ничего не случилось?
Да.
Где ты был?
По улицам ходил. В парке сидел. В библиотеке. Автобусом катался просто ездил, лишь бы не дома.
Стою, смотрю на него: тридцать два года вместе, а он три недели ежедневно тормозил у парка, часами ездил круги по городу.
Почему?
Опять потёр лицо.
Ты помнишь девяносто восьмой, когда меня сократили? Когда ты думал, что дети не видят твоих слёзы в окне? Я помню твой взгляд Не хотел повторения.
Вот так.
И Наталья сказала:
Лёша в больнице вчера признался, что всё рассказал начальнику. Передай Игорю, что виноват
Долго молчали. Потом я взялся за чайник, включил.
Я разложил по полочкам: Игорь поступил как честный человек написал, его же и подставили; Лёша предал, теперь расплата; начальник жулик. Наталье оставаться страшно: эти, кто запугивал, знают её адрес.
Наталья, не спорь пока живёшь у нас.
Она кивнула.
Теперь ты, Игорь, говори всё по порядку. С самого начала.
Он начал рассказывать: как с сентября заметил, что цифры не сходятся, записывал тихонько для себя, потом впутал Лёшу, поделившись сомнениями. Лёша отговаривал писать жалобу «подожди, вдруг ошибаешься». Потом всё же написал подробно, с цифрами. Через неделю вызвали к директору комиссия, бумаги, подписи (не его!!), всё схвачено.
Ты мог бы обратиться дальше, в прокуратуру, есть бумаги.
Покачал головой:
Пока сил нет.
Позвони Алексею Петровичу. Он реставрационной мастерской занимается. Помню, звал тебя к нему пару лет назад тогда отказался, а сейчас?
Позвоню.
Я расписал его плюсы: золотые руки, тридцать лет стаж, клиенты будут. Со стартом поможет деньги есть, моя зарплата небольшая, но жить пока можно.
Попросил возьми бумагу, ручку, напиши план. Что делать?
Он написал:
1. Позвонить Алексею Петровичу узнать, как с работой, что предложит.
2. Разобраться с трудовой что написано об увольнении, поговорить с юристом (у нас на этаже Григорий Михайлович, знает эти дела).
3. Деньги считать, не паниковать.
4. Докладная копия есть в бухгалтерии и службе безопасности. Разберёмся со временем, сейчас нет сил на войну.
Оставил место для пятого пункта туда пока ничего писать не стал.
Потом мы вдвоём просидели до двух ночи. Он стал подробно объяснять что в мастерской спросят, чем советский комод от нового отличается, как переклеить шпон, что клиентура сейчас хорошая пошла платят гривны (Луганск город, а Алексей Петрович в Харькове уже второй год мастерит). Я слушал, не перебивал. Голос ожил, руки задвигались, начал улыбаться.
Я подумал: вот он, мой Игорь.
Ты не сердишься за мои три недели молчания?
Сержусь. Но только за то, что решил прятаться, будто я не справлюсь. Мы оба не мальчики, знаем, чего стоим.
Я боялся не за тебя, а за себя Что если ты увидишь, какой я беспомощный, мне совсем станет плохо.
Я понял у мужчин часто так: держишься до последнего только потому, что не хочешь выглядеть слабым перед своими.
Ты правильно делал, что признался. Теперь будут силы идти дальше.
Утром он позвонил Алексею Петровичу. Тот обрадовался, работа есть, поможет с помещением. С понедельника заступает.
В воскресенье я взял блокнот, составили план закупок: что надо для мастерской, кому позвонить, где взять хорошие доски.
Вечером сел напротив Игоря за стол, смотрел, как он держит ручку. На столе лежит та самая синяя кружка с медведями, которую привёз лет двадцать назад из Бердянска. Такие детали цепляют не деньги, не мебель, а кружка, которой вместе пользовались через десятилетия.
Игорь устал, но весёлый, рассказал о заказе, где нашёл тайник в тумбочке, аж к музейным сотрудникам пришлось обратиться.
Поздней ночью остался за столом. Накрыл его клетчатым пледом, который всегда держим зимой для холода. Оставил ночник над плитой.
В окне уже светало, февраль незаметно стал мартом. По крышам начинало капать первое дыхание весны. Я сидел с кружкой чая, думал о Наталье, о Лёше с перебитыми руками, о дочери, которая давно с мужем в Полтаве, о внуке Андрюшке в Луцке, о будущем и понимал, что неизвестности больше, чем уверенности. От комбината можно ждать неприятностей, но ведь есть рядом человек. Есть тепло, и надёжность плеча, и три строки плана с незаполненной четвёртой на бумаге.
В четыре утра за окном раздавался звон капели, а на кухне под пледом спал мой Игорь и этого пока было достаточно.
Некоторые строчки списков надо оставлять пустыми. Время напишет, что туда впишется.
Март начинался.
