Соседушки.
Поставил я, Александр Иванович, ведро возле крыльца, вытер ладони о засаленные штаны и тяжело вздохнул. Сердце как-то не на месте.
Ну где же эта напасть Марфушка? Ни совести, ни толку только соседка моя. Вчера ей говорил: трава опять на грядки лезет, а ей бы только спать да чаи гонять. Как лезла, так и лезет.
Хожу по двору туда-сюда, в щели забора поглядываю: не выходит ли ненавистная Марфа? Свинья в сарае кричит, во дворе дел невпроворот, а я все думаю, как бы соседке слова сказать, да покрепче. Раздражение счету не знает! Долго ждать не пришлось наконец-то показалась Марфушка, как всегда кощейка в своем во вечно мятом халате. Думаю: сейчас я ей выскажу, пусть услышат все.
Марья, если уж так лентяйка, найми кого не можешь сама, пусть грядки прополют! Говорил вчера трава к нам лезет! прокричал я ей во все горло, чтобы по улице было слышно.
Марфа даже не удосужилась посмотреть в мою сторону, сказал в пол-оборота:
Тебе мешает, ты и уделывай. Или сама приходи, траву выдерни. Вон калитка открыта, милости просим, и с этими словами ушла из вида, плеснув помои во двор.
Я аж рот открыл такая наглость! Меня всего трясти стало. Но не тут-то было решил, дождусь Марфушку на дворе, чтоб уж точно услышала да не отвертелась. За забор оглянуться а там баба Клава, небось, слухи собирает. Потом по всей улице разнесет:
Вот дала так дала Марья Александру Ивановичу!
В нашем селе, в Коростене, за словом в карман не лезли особенно женщины. Особенно старшие. Не зря же у нас говорят: бабий язык до Киева доведет. Вон, Анна Архиповна всю жизнь миролюбивая, и что от того никто ничего о ней и не скажет, скучно. Все уважали таких, как Марфа и меня: а что, характер, слово крепкое держим, в обиду себя не даём. Только и щёлкали языками мол, уж если рубанут, так насмерть, потом и не подберёшь.
Ссоры у нас разгорались молниеносно: на базаре, в магазине, на улице, да хоть и у хат, а у магазина сам Бог велел! Как начнут спорить, за душу берет словно театр! Все подмечают: актрисы, артистки, и каждая хочет быть главной. Лишь только погрозят, попереругиваются а потом и смех, и слёзы вместе. Народ заслушается, пересказывает потом ещё неделю.
Мне вот запомнилось, как Марфушка однажды на рынке с тёткой из Ужгорода так сцепилась, что чуть до драки не дошли все базарное кольцо сбежалось, чуть не разняли. Господи, язык до драки довёл, а потом уж и самим не по себе но память о той ссоре до сих пор по селу передают. Потом, конечно, медленно стихало как отдалённый гром после грозы.
С Марфой своей я много лет вот так “воевал”. Выскажу соседям, мол, ленивица она и неряха, а ей всё нипочём ещё и огрызается в ответ, всем рассказывает, что мол: “Дура она и есть дура, не слушайте её”.
Вот как-то раз выходит всё же Марфушка на двор, а я ей навстречу настроился:
До чего же ты от лени одурела! Даже в огороде прополоть не можешь? Что, сарай покрасила? Или внуки съели?
А я свою дочь правильно воспитала внуков на меня не скидывает, отвечает Марфа с ехидцей.
Ну тут я не выдержал:
Да потому что твоя Светка знает грязные да голодные приходили бы! Тебе и кота страшно доверить, не то что детей
А я не пылинки с них сдуваю пусть дети самостоятельные растут, на шею никому не садятся.
И верно, недавно, как внук наш девятилетний зашнурок зацепился, я сам ему завязывать стал, а он ест яблоко, глазом не моргнул.
Марфа тотчас подколола:
Зато у меня для внучки дом не каторга, а как рай. Потому и приезжает. Не так, как у некоторых
Приезжает потому, что идти больше некуда, с этими словами Марфа ставит ведро, смотрит исподлобья, Лучше б ты за своими курами следил, а то опять по моему двору бегают случись, сварю из твоей курицы суп!
Как же, суп сваришь дай Бог, чтоб от моей курочки хоть потолстела, а то муж твой всё голодный ходит.
Предупреждаю: еще раз увижу на грядках сверну голову!
У тебя там и клевать-то нечего! Зато моя курица тебе яиц подкинет будешь есть на здоровье!
Чтоб поперёк горла, твои яйца мне не нужны!
Пока мы спорили, наши мужья Пётр да Михаил вышли во двор, подошли к общей лавке.
Ну, воюют, черти! усмехнулся Миша.
Бог создал три беды: бабу, черта и козла, философски заявил Пётр и закурил.
Посидели, поняли лезть не надо, бабьи разборки лучше переждать. Потом сами посмеются! После ссоры жены по хозяйству бегают аж земля дрожит. Я уж не раз замечал.
Марфушка дома бурчит, кричит, но всё у неё спорится. Марфа же дует, хмурится, всё к мужу добрее, хозяйство прибирать старается как будто друг другу доказывают, кто лучше.
Иногда думаю: и что мы делим? Ведь дети наши вместе росли у Марфы дочка одна, у меня сын и дочка. Дружили раньше семьями, да всё как-то разладилось у этой на детей невезенье, у той уроки плохо идут, но ведь и радости, и беды одни.
Прошли годы дети уехали: у Марфы Светлана в городе учится, у меня Людмила рядом, в Лубнах, с мужем, дети часто у меня бывают. Всё вроде бы налажено, ну так нет чем больше времени у нас на старости, тем чаще ссоры.
Всё село знало: сильнее врагов, чем я и Марфушка, в пределах Коростеня найти не было. И огороды мы делили, и за скот спорили, и за лавку общую у нас почти до драки дошло, мужья только успокоили.
Даже пёс старый Шарик, что на два двора жил с детьми рос, ушёл к старику Ивану: мол, надоело, хватит нервотрёпки.
***
Вот беда пришла к Марфе. Вдруг перестала она выходить во двор. Я жду нету, злюсь: «Совсем обнаглела, всё на мужа свалила». Огород зарастает, травой покрылся у меня душа болит.
Тут уже пошли слухи: увезли Марфу в больницу. Дочка, Светлана, приехала молчит, слёзы вытирает, ответов не даёт. В селе не спрячешь говорят, рак нашли, не спасти. Привезли её домой слабую, худая, синяя вся деревня ахнула.
Светлана наняла за гривну Дашу Трофимову, чтоб сидела с матерью, когда Михаил на работе. Муж Марфы только на похоронах разговаривал, а тут замкнулся совсем. Сосед Пётр ему сочувствовал.
Как она там? спрашивает.
А только рукой махнёт Михаил.
Если чего надо скажи. Поможем.
Да чего уж теперь Клубника в траве растёт, скажи своей пусть забирает жалко пропадёт.
Она не возьмёт знаешь же, меж вами война.
Все же дома клубника своя, а я жене слово молвил думал, накажет: «Не надо мне от этих лентяев ничего». Она молча варит варенье, только спиной ко мне. Я подумал лучше промолчу.
Через пару дней велела мне Ольга тащить в сумке варенье к соседям:
Там банки три литра, клубничное. Дашка отберёт, если надо.
Я удивился: ты что, Марфушкину клубнику обрала? спросил.
Ага, и траву выполола на грядах заросло по пояс! показывает руки в ссадинах.
Я только плечами пожал и отнёс банку Марфе. Открыла Даша, что-то тараторит своей скороговоркой: мол, лекарства, врачи, да трудно, всё жалуется. Заглянул я в комнату, а Марфа лежит бледная, волосы по подушке, еле дышит.
Здорово, Марфуш! Вот варенье Ольга наше прислала, ваша клубника с грядки. Я помог, неловко говорю.
Спасибо, тихо улыбается, варенье у Ольги всегда вкусное. Садись, расскажи, как у вас.
Сел я рядом. Разговор не клеится. Она всё тяжело дышит, отстраняется. Потом просит: если уж ваша клубника, Александр, так и быть пусть ваши куры по огороду гуляют, мне теперь всё равно.
Не говори так выздоровеешь ещё! хотел подбодрить, но голос почему-то предал.
Марфа рукой махнула, отстранилась. Лишь слёзы в глазах. Вышел я, тяжело стало. Лучше бы самому болеть, чем жене.
Всё рассказал Ольге. Она вроде слушает, но опять молчит, хмурится. Я ей: Марфа сказала, что варенье твоё вкусное. Ну, а она только плечами повела, продолжила мешать тесто.
На следующий день, как управилась Ольга с делами, взяла кастрюлю борща, пирогов завернула, бутылку киселя, и пошла к Марфе. Без лишних слов, на пороге постояла, выдохнула. Вошла у них дом не запирается.
Кто там? слабый голос с комнаты.
Это я.
Заглянула Марфа сидит на постели, вся синяя, худоба одна, глаза потускневшие.
Дуня за молоком ушла к Мироновым, говорит еле слышно.
Вот, я борща принесла да киселю поешь, если сможешь.
Ольга заметила банки варенья на полу не убраны.
А варенье чего не спустили в подпол?
Сил нету, шепчет Марфа.
Ольга подхватила банки, пошла на кухню, глянула под дорожку кругом грязь, видно, что Дуня ничего не делает как следует. А Марфа напилась киселя и опустилась на подушку, будто совсем бессильна.
Так вот что, Марфа, хочешь ругай, хочешь выгоняй, но я тут буду. Не дам тебя хоронить раньше времени! Посмотрю на няньку твою, а если что сама помогать стану.
Марфа только слабо махнула рукой, будто согласилась.
Через пару дней я выгнал Дуню со двора, сам занялся делами мыл, готовил, чистил, наводил порядок. Ольга, как ураган, всё сметала на своём пути: командовала, воспитывала, готовила на всех четверых. Михаил, конечно, не привыкший к шумихе, поначалу ворчал, потом смирился в доме стало светлее.
Марфа сначала молчала сил не было, потом начала соглашаться, даже шутить стала. С девушками из села Ольга хвасталась: щи сварили, мясом накормили, врач разрешил ест!
Михаил на скамейке Петра спрашивал:
Как ты со своей живёшь? Ни покоя, ни тишины.
Где черт не справится, туда бабу пошлёт! отвечал Пётр.
Через месяц Марфа сама стала вставать, говорить, даже хлеб печь попросила. Врачи сказали: идёт на поправку. А Ольга настояла пошли гулять! Марфа отпирается, стыдится: «Люди смеяться будут, больная я»
А я позвал и Петра, и Михаила, вывели её на скамейку, сели вчетвером воздух свежий, солнце сквозь облака, закат украинский над Коростенем даёт надежду
Сидим рядом на скамейке. Ольга вдруг молвит:
Думала я, Марфуш, всю жизнь только и ругаться, а посмотри в беде, как ни крути, мы только друг у друга и есть. Дома через забор, дети выросли, разъехались, внуки реже приезжают. А нам тут вместе старость коротать.
Так и есть. Скамейка-то между дворов не зря стоит.
Тут жены опять начали спорить, чья же лавка моя, мол, или ваша. Голос повышают, друг друга перебивают. По селу снова услышали: соседи ссорятся!
А в это время Пётр с Михаилом спокойно курят за сараем. Смеются, да слезу вытирают.
Всё, живём, чудо, говорит Михаил, выздоравливает наша Марфа! Бабы как бабы.
А старый Шарик залёг у ног, пригляделся, положил морду на лапы.
Солнце ныряет за горизонт, на дворе свежеет. Я, глядя на это, про себя думаю как мало, оказывается, нужно человеку: чтоб рядом был свой человек, да мир на душе.
Вот чему научили меня эти ссоры да беда: не бойся просить помощи, не бойся на помощь первому прийти. Сосед тебе не враг, а в трудный час почти родной, хоть и ссорился всю жизнь.
