Мариш, ну что ты, посмотри, какой там ливень! Сходи, забери его, а? Замёрзнет ведь, заболеет, не ровен час! суетилась у окна Тамара Андреевна, заглядывая в промокший двор в поисках брата, Николая.
Сам замёрзнет сам и придёт, упрямо ответила Мария, скрестив руки на груди. Я устала, только с поезда приехала, а вы меня по всему городу гоняете, папу ищи! Взрослый мужик, сам со всем разберётся.
Господи, как же Машка ненавидела своего отца! До самых костей, до дрожи и сжатых в кулак пальцев. Годы шли, а простить не могла, хотя тётя Тома вечно внушала: «Не держи зло, Маша, долго сердиться нехорошо» Если бы получилось, она бы накинулась на него и высказала бы всё, что на душе! Но Николай, её отец, и слушать бы стал, потому что так уж заведено в семье: терпеть.
… Тамара и Николай, родные брат и сестра, росли по разным углам. Родители разошлись, когда Тамаре было семь лет, а Коле всего четыре.
Тамару забрала мать, увезла в соседнюю деревню и вышла замуж второй раз. Отчим к Томе относился вроде бы ровно: не особо жаловал, но и не притеснял. Хвалил, когда посчитал нужным, ругал, если в чём оступится. Ласковых слов не говорил, подарков не делал всё по делу, без сантиментов. Тома не сразу поняла: любит он её или просто терпит, как должное…
Помнится, был случай зима на исходе, Тамаре десять, возвращалась со школы, загуляла с ребятами на пруду. Солнышко лишь чуть припекает, а мороз всё стоит щёки до огня, руки в валенках дубеют. Ребятня катается, смеётся, играют в снежки, катаются с горки на портфелях, кто во что горазд.
Потом кто-то дал клич на льду, мол, поваляться кто храбрец? Тома, не раздумывая, побежала и провалилась. Никто так и не понял откуда там такая прорубь: лёд вроде крепкий был. В глазах свет, холод сразу стал костью дышать нечем. Хотелось закричать, но понимала нельзя. Барахтается, ногами сучит, а валенки, тяжёлые, слететь не дают, будто приросли. Сверху солнце висит и лучами в воду бьёт прямо над ней.
И мысль вот бы туда, к свету Вспомнила брата летом по лугу бегали, мать венки на плетне плела, Коля совсем малыш, его в траве не разглядишь. Однажды потеряла его из виду память резанула испугом…
Как он там без меня? мелькнуло у неё, и вдруг какая-то неведомая сила толкнула, сбросила на пару ног валенки, зашевелилась, рванулась вверх… Но что-то жёсткое будто коряга врезалось в спину, закружило глаза, а потом темнота, ни света, ни холода ничего…
Аким, почти как есть, в подштанниках, поспешил сразу выскочил, даже опомниться не дал соседским детям: прибежали, заорали «Томка в прорубь ушла!» он всю ватагу отогнал и помчался к пруду. Старое ранение ноет, ноет тяжко осколок, что с войны остался, снова начал резать спину, как нож. Надо успеть, только бы успеть, крутилось в голове.
С рыком и злостью бежит, скатился с пригорка, кромку льда локтями разбил. Томку вытащил, сам еле выбрался на лёд, задыхаясь. Тулуп на ней промок до тяжести отдирал пальцы, кровь из рук выступает, а он терпит, молча, сосредоточенно. Поднял, качает, ревёт: Нет! Не возьмёшь, слышишь, не возьмёшь её! как медведь с ребёнком на руках кружит…
И вдруг закашлялась, вырвало. Аким прижал её к себе, похлопал по спине, и айда обратно, в дом, по снегу топчется в ботинках Аким, дети следом. Самый шустрый, Игорёк, летит к фельдшеру: «Томка утопла, а теперь ожила!»
В тот день, лежа в кровати, вся в слезах и одеялах, Тамара поняла отчим её любит, любит по-своему, молча, через суровость, но всем израненным сердцем…
…А Николай остался с отцом. Отец быстро женился другой строгой, чёрные брови дугой. Перебрались жить в бывшее здание монастыря комнаты низкие, пахнет ладаном и старыми кирпичами. По ночам слышались какие-то шорохи, тихий звон жутковато было Коле, маленькому мальчику. Мачеха Ольга совсем не про ласку не обнимет, не приголубит:
«Терпи, Николай. Бог терпел и нам велел. Ложись, молчи, спи», приговаривала она.
Ольга ставила свечку, крестилась, отец недовольно ворчал и иногда ударял, а Ольга только ниже голову. Когда оставались наедине доставалось и Коле. Потом он научился прятаться на улицу, под рудбекии, где густые кусты от монашек остались. Между ними клубника, заброшенная, но вкусная. Коля рвал и ел их тайком, за это Ольга журила:
За чревоугодие! Терпеть велено! А ты торопыга!
Отец будто не замечал работал допоздна, пахло от него машинным маслом, потом и водкой. По ночам кричал, будто снова на фронте. Коля всё ждал: вот бы к Томе, чтобы она его на руки, погладила и в кровь лоб поцеловала. А она далеко
Казалось, Коля всю жизнь терпел: и чужую обувь, и отсутствие сладкого, и мед, что прятали на верхней полке «на потом». Ворованный мёд и за это ремня:
Хотелось очень лепетал Коля.
И только терпел. Чего ещё было ждать? Надежда только на Тамару, которая придёт и всех спасёт.
С Тамарой встречались редко, только раз-другой в год:
Томочка, возьми меня к себе! Я жить хочу с вами, с мамой! шептал, цепляясь за край её юбки. Но мать поджимала губы, глядя в стену.
Не могу, Коленька, тесно у нас, видишь, ещё малыши
Меня папа бьёт, Тома! крошечно и неслышно выдавал он.
А у меня папа хороший! гордо отвечала Тамара.
…Спустя несколько лет Андрея, отца, по службе перевели в Киев дали комнату в коммуналке на Шевченко. Не подвал уже угол с занавеской в цветочек, свой собственный. Коля сменил школу, учился прилежно. Отец хвалил:
Голова у тебя что надо, далеко пойдёшь!
Так и вышло поступил в институт. Мог бы в общежитии заночевать, свои занавески сорвать, но остался мачеха разболелась. Как её одну, пусть и любима не была но ведь пустить грех. Отец теперь по партийной линии шнырял, для Коли выбивал талончики то на костюм, то на шкаф, соседи завидовали А Ольга болела, вся внутри, будто огонь ни еды, ни сна.
Чего терпишь, Ольга? В больницу пора! приходила соседка, бульон приносила.
Организм не принимает Потерплю, отворачивалась та.
Николай всё терпел, ухаживал, сжимал ледяные пальцы в своих, слушал крики, стоны. В конце, когда у неё совсем крышу снесло от боли ударила Николая, высказала всё:
Это ты, сатана, из-за тебя я мучаюсь! Объедал всех!
Ему было двадцать два. Восемнадцать из них его ненавидели А после похорон отец объявил:
Теперь это твоя комната, сам справляйся.
Уехал и не обернулся. Любил ли? Об этом Коля потом только на могиле спросил. Ждал, что когда-нибудь услышит хоть «люблю»… А не услышал.
Тогда и понял: отец тоже как будто всю жизнь чего-то ждал, что-то искал, но так до конца и не стал по-настоящему с сыном. Всегда терпеть.
Похороны опять сблизили сёстры Тамара, теперь взрослая, замуж собралась:
Коль, приедешь на свадьбу? прошептала. Я познакомлю тебя с Петей, он чудесный!
Кивнул. Всё прекрасно понимал, но так и не приехал тогда, телеграмму только отправил.
Потом у него началась своя жизнь. Даша появилась так просто зашла конспекты переписать, развернулась, осмотрелась, потолки высокие, комната большая.
Коленька, я у тебя поживу? У нас в общаге тесно, холодина да ещё и душ сломан! Я столько натерпелась, никакой дом родной одна казёнщина.
Даша прижалась к нему, повторяя: «Я тебя люблю, мне с тобой спокойно». Через месяц расписались, в ЗАГС и по разным делам: Коля в мастерской, Дашка в институте.
Коля теперь работал, учился вечером, деньги приносил. Своё жильё, своя семья, жена рядом. Любит ли не знал. Решил потерпит, зато всё правильно, по-людски.
Дарья командовала всеми в коммуналке, себе и соседям покоя не давала:
Пустите в ванную, я же беременная! И не курить тут! Ребенка губите! ругалась.
Соседи только шептались, угощали её картошкой, старались не злить.
Коля! Уйди, от тебя рыбой пахнет! гоняла по ночам.
Он пытался приласкаться а она:
Ой, да уйди, мутит меня, уходи на кухню, не нужны твои обнимашки…
Вот так. Коля уходил, спал на табурете, терпел, ждал: родится ребёнок всё наладится.
Родилась Маруська вся красная, маленькая. Даша возилась без радости, кричала, мол якобы ей не нужны эти мучения.
Совсем мамой не стала грудь перевязала, чтобы не кормить, уходила к врачу, с которым закрутила роман. Два года тянулось это. Однажды объявила:
Я ухожу, Коля, не могу так жить! Ты слаб, квартиру нам не выбил, ничего не добился, терпеть надоело!
Коля растерялся, не понимал а куда она уйдёт? Одежду ей хотел дать так и забрала его чемодан. Марусю оставила: Терпи, доченька, как и папа…
Коля как отец оказался никудышным пеленала и кормила дочку соседка, тётя Ира. Маша плакала болит живот, а Коля утешал: терпи! Хоть бы раз догадался вызвать врача, но нет…
И всё равно жалели его все. Изгой, жена бросила, дочка по выходным приезжает, как чужая. В саду её неделями держали Коля только кивал: «Потерпим!»
В школу пошла ленилась писать, на математике хоть что-то получалось, но усидчивости не хватало. Коля только покорно принимал, ждал вдруг тётя Тамара спасёт.
И вот однажды Маша пришла из школы, слегла, свернулась калачиком.
Заболела? спросила тётя Ира.
Не, отравилась, потерплю, отвернулась.
Коля пришёл поздно, был с Дашей, снова надежда вспыхнула вроде бы обратно её тянет. На Машу не глянул особо.
Живот болит, пап, вызови врача! просила та.
Терпи, доченька, пройдёт. Спи!
Он уже во сне летал, к Даше…
Разбудила Ира:
Вставай, Коля! Маша с аппендицитом, довёл! Что ж ты за отец такой?..
…Тамара ухаживала за Марусей, винила себя за всё, но Коля не звал никого, всё ждал, что тётя Тома догадается В больнице медсестра сообщила Маше: завтра выписываемся, домой пора. А дочь разревелась: не хотела домой.
На пороге столбняком стоял Коля:
Домой поедем, собирайся, мялся он.
Уходи! крикнула Маша. Мне из-за тебя больно, до сих пор болит!
Она уехала жить к Тамаре. Коля не возражал. Столько уже натерпелся Теперь живёт один. Не женился больше, ни к чему. Зато тишина, работа, даже диссертацию защитил
…Осенью Тома упросила Марусю встретиться с отцом.
Приведи, Маш, ну что теперь, вечно злиться? Папа твой, чужим не стал
Маша поморщилась, убежала. По дождю шла, вытирая лицо не слёзы, капли…
Вот ты где, нашла она Николая, иди домой, обед стынет!
Он медленно поднял глаза и улыбнулся ей будто впервые увидел.
Машенька… Ты зачем пришла?
Сказать хочу: замуж выхожу. Ты знать должен.
Он замер. Ну надо же дочь замуж! Как вытерпеть-то это?..
А пока чай, разговоры ни о чём. Маша смотрела на стену обои всё так же рвались… Папа только терпит.
Сегодня она приехала не к нему, а к себе самой отпустить прошлое, дать шанс хотя бы попытаться понять Простить. Для будущего и для тёти Томи.
Понимаешь, Марусь, твой отец не виноват, что никому не был нужен, что так сложилась жизнь, шептала Тома. Он просто давно сам себя потерял, с детства терпит. Вот и нам с тобой важно не потеряться друг для друга
Маша молча кивнула. Тяжело было простить, но шанс она всё-таки решила дать. Пусть ради себя и ради тёти Томи.
