Тётка базарная
Валерий выходит из чайной последним. Только что выпил рюмку водки, закусив солёным огурцом, и, не поёживаясь даже в январском морозе, запахивает свой старый чёрный бушлат и направляется домой с базара.
В чайную он ходит не столько из-за выпивки, сколько чтобы просто быть среди людей. Один дома скукота, вот и выработал ритуал: каждую субботу идёт сначала за картошкой и луком на рынок, потом кружка крепкого чая с пирожком в чайной-пивнушке. Сегодня не повезло болтать было не с кем.
Три года как похоронил Валерий жену, а единственная дочь живёт теперь в Москве, звонит всё реже. Совсем один остался.
Свой скромный быт он после смерти жены распродал по соседям, хозяйство ему одному стало ни к чему рынок ведь под боком. Работать с деревом любил с детства, в сарае столярничал постоянно, а зимой выходил в мастерскую редко холодно и в суставах ноет возрастное.
Деревянные штучки свои раздавал, почти не продавал. Не мастер так, ради удовольствия, чтоб руки не скучали.
Вот и сейчас, идя домой, возле заснеженных кустов у дороги замечает свежий ящик из хорошей доски. Осмотрелся видно, кто-то оставил, на рынке такие выбрасывают часто. Валерий поднял ящик и потащил дальше.
Эй, что творишь! Отдай назад, окликает его с порога железного ларька базарная тётка лет за пятьдесят. В серой куртке, пуховый платок повязан, на ногах старые валенки в калошах и в засаленном фартуке.
Говорю, ящик верни, старый козёл! кричит.
Грубость Валерий терпеть не может. Обычно промолчит, но тут, может, водка по крови разошлась не стал спорить, опустил ящик у её ног:
Забирай, подавись, буркнул.
Тётка с ворчанием поднимает ящик, орёт вслед, но Валерий уже не слушает. Любил он тишину, а такие базарные бабы только раздражают властные, наглые, будто рынок их частная территория.
Год назад пыталась к нему пристроиться соседка Людмила сначала сетовала на жизнь за рюмкой в его мастерской, потом зачастила без приглашения:
Чего один сидишь, Валерий Никитич? Дурак, что ли? Нам с тобой ещё лет десять не сгинуть, а жизнь одна. Пошли ко мне жить, всё лучше будет! Дом у меня двухкомнатный, всю твою рухлядь продадим хозяйство не в убыток тебе…
Её планы были чётки: продать Валерьеву квартиру, деньги потратить на ремонт у неё, хозяйство общее, готовить будет сама, а ему только наслаждаться уютом.
Валерий слушал и понял, не его это. Не хозяйка а командир. Решил сразу ни жить вместе, ни продавать жильё не станет. После того случая Людмила перестала здороваться. А он окончательно привык жить один: воспоминания о спокойной, доброй женщине жене Татьяне часто приходят вечерами.
Шёл, погрузившись в мысли, как вдруг сзади послышался треск дерева и женский вскрик. Оглянулся базарная тётка растянулась на спине, ноги в стороны, вокруг обломки того самого ящика. Попыталась встать, но пух и возраст мешали.
Валерий поспешил помочь: помогает ей подняться, под мышки поддерживает. Она за руку хватается крепко, но после снова в бой:
Вот скотина! Это всё из-за тебя ящик сломал, а мне на нём сидеть! Хрен ты, а не человек! Чтоб тебе кишки свернуло…
С руганью тянет разбитый ящик обратно в ларёк.
А ему почему-то жаль эту тётку.
Наутро Валерий, как обычно, выходит во двор, прищурившись на январское солнце. После этого случая идёт в сарай, достаёт из-под лавки лучшую доску именно такую он привык покупать на стройрынке, дружественный продавец Михаил всегда отбирает ему самое ровное дерево. За полдня строгает скамейку крепкую, аккуратную, с двойными ножками, покрывает лаком в два слоя.
Через два дня несёт на рынок сделано-то для неё. У ларька вывеска на синей жести: “Общее всё”, продаёт она и пирожки с повидлом, и лимонад “Тархун”, и семечки с сигаретами.
Подходит, протягивает сто рублей:
Дайте шоколадку.
Тётка берёт деньги, смотрит узнаёт его, резко подаёт обратно:
Не продаётся! цедит сквозь зубы.
Почему?
Потому что козлам продавать не стану. Вон, ломанул ящик, доволен сидишь.
Пожимает плечами и вдруг, забыв былую обиду, протягивает ей скамейку:
На, забирай. Для тебя делал.
Это что? Ты про меня не рассказывай! набычилась.
Да нужен мне твой ящик вот, скамейку сделал. Бери, или сейчас разобью.
Тётка смущается, трясёт головой:
Не пойму, зачем ты это? Самому-то не нужней?
Надо будет ещё сделаю, резко отвечает Валерий и уходит, не оборачиваясь.
Сердится, но на душе неспокойно. Вспоминает: сменила злобу на растерянность, поправила волосы под платок и вдруг стала похожа на простую, родную женщину.
В тот же вечер прибирается дома выбрасывает старую мебель из холодильника, тряпки, выносит мусор.
Всё думает о ней, вдруг спрашивает себя а замужем ли она? Почему такая сердитая и одинокая стала? Нет, наверное: агрессия и грубость чаще у несчастливых женщин, а сиди день целый в маленьком железном ларьке на холоде попробуй не озвереть.
На следующий день начинает мастерить специальный стул с регулируемой высотой, чтобы удобно было в тесном ларьке. Детали ищет по всему рынку, заходит к знакомым столярам, пропускает даже свою любимую чайную в субботу.
Через две недели, когда стул готов, идёт к ларьку. А там другая продавщица, широкоскулое кавказское лицо, зовут Гюльнара. Оказывается, “тетя Таня” теперь выйдет только на следующей неделе. Валерий вздыхает, покупает два пирожка, слушает разговоры между торговками: оказывается, Таня всем помогает, денег давала на дорогу, у кого беда всегда выручит.
Приходит домой, вдруг тянет помыть окна, вытереть полку, даже цветы на подоконнике решает поменять впервые за несколько лет. От одиночества не спасает даже работа, но скука отступает.
Всю жизнь прожил с женщинами теща, жена, дочь. Теперь ни одной рядом, а ремонт и домашние хлопоты на нём одном. Вечером, лёжа на диване, вспоминает прошлое как работали с женой на ткацкой фабрике, как вместе шили шторы и встречали праздники. Всё то, что казалось обыденным теперь будто растворилось в серых днях.
И почему, спрашивает себя, тянет его теперь к этой вредной ларьковской тётке? Может, потому что острое ощущение жизни хочется вновь испытать? Сам себе отвечает нет, не в этом дело.
В понедельник Валерий отправляется на рынок пораньше, в лучших ботинках и с готовым стулом. Подходит к ларьку Таня там, считает товар, в подсчитанном порядке. Он подносит стул, но оказывается теперь стоит там венский стул с мягкой подушкой. Табуретка исчезла.
Это что? хмурится.
Стул тебе. Я думал, мучаешься там на корячке. Думал пригожусь…
Грубо перебивает:
Брать будешь что или нет? У меня дел по горло.
Уходит Валерий, понимая, что попал впросак. Даже идти со стулом по рынку нелепо. В чайной не нашёл никого из старых знакомых, возвращается домой усталый.
А на следующий день вдруг слышит знакомый голос за кустами, там, где сидел ящик: тётка Таня сидит на его скамье.
Эй! А ты чего приходил-то? Ей-богу, стул сам сделал? спрашивает с усталой усмешкой.
Валерий собирает стул, присаживается рядом:
Сам. Для тебя делал, чтобы в ларьке удобней было, высота меняется.
Вдруг она оживляется:
Да быть не может! Золотые у тебя руки. Жена твоя счастливая была, наверное.
Увы, нет её давно, отвечает он тихо.
Они сидят молча. Потом Таня вдруг рассказывает о себе: муж умер рано, один воспитывал сына. Витька рос трудным: проказы, милиция, армия пересажал дворы, после армии уголовное. Потом стал “крышевать” рынок, дом их забит бандитами Таню избивали, вытесняли, из-за сына чуть не погибла. После инсульта ушла в свою маленькую квартиру, выживает как может. Сын в тюрьме, там и умер.
Жизнь у меня что вверх, что вниз. Теперь вот работаю только здесь хоть люди вокруг, а дома совсем бы закисла.
Всё делится без жалоб, спокойно, будто рассказывает не о себе.
Валерий даёт ей стул:
Бери, ты нужней всех.
Может, должен чего? Деньги отдать?
Нет, тебе дарю, смущается, отводит глаза.
Спасибо… шепчет она, и впервые смотрит на него не зло, а с благодарностью.
Вечером он набирается храбрости и зовёт её на чай после работы.
Может, после базара ко мне зайдёшь? Чаю попьём.
Она задумчиво кивает:
Встреть, если делать нечего…
Но когда рабочий день к концу, Таня запирает ларёк и отказывается идти устала, домой тянет.
Забирай свой стул, мне неудобно на нём… говорит тихо.
Поворачивается и уходит по снегу, в бурках, чёрном пальто и сером платке. Валерий смотрит ей вслед долго. Она не оглядывается.
