Ты хоть понимаешь, что они появятся через два часа, а у тебя комфорка всё ещё крутится не туда? Алёна стояла на кухне в причудливом фартуке с петухами и сжимала в руке ложку так крепко, что на ней выступили голубые прожилки.
Да работает она, просто ручку нужно повернуть сильнее, тихо отозвался Вадим из другой комнаты, будто говорил не здесь, а через плотный слой ваты. Его голос плыл по коридору, как старый троллейбус по суетному бульвару.
Я уже десять минут её доворачиваю! Десять минут, Вадик!
Лен, может не сейчас?
А когда? Когда Маргарита явится и начнёт рассказывать, что у нас тут газом несёт?
Ответа не было. Только скрипнул раскладной диван, шаги прозвучали глухо, и вот Вадим появляется в дверях, глядя на жену как через мутное стекло: встреча неминуема, но застрять бы в этом стекле…
Маргарита ничего не скажет, пробормотал он, будто предсказывал погоду на май.
Ой. Маргарита всегда скажет. Алёна повернула ручку. Комфорка зажглась голубое кольцо огня, словно сверкающая аномалия в обычном быте. Вот, смотри. Я ведь говорила.
Ну и ладно.
Ладно. Она замолчала, вглядываясь в пламя, будто ждала там знака. Вадим, может ты сегодня… ну хоть раз… если она скажет про салат или чашки…
Лен…
Я просто спросила.
Думаю, ничего не начнёт.
Алёна ничего не ответила. Только поставила кастрюлю на огонь громко, на полтона громче, чем требовалось как ледоход по реке, что вскрывается по весне. Её молчание было как странная петля во сне: не признак согласия, а просто знак, что дальше бессмысленно.
За сорок три своих года, за двадцать один год с Вадимом она выучила наизусть все оттенки его затяжных пауз, вздохов и уклончивых взглядов. «Маргарита ничего не начнёт» переводилось примерно так: «Я очень надеюсь, что она не начнёт, но если уж начнёт, я промолчу, и ты это знаешь».
Жили они на улице Подольской, в неприметном районе, куда декабрь приносил свои сумерки и запах горячего хлеба возле магазина. Восьмиэтажки с низкими потолками, коридоры как лабиринты, где эхо чужих шагов лишь изредка заглушалось детским смехом. Лифт стонал, вздыхал своей стальной жизнью, будто соображая, зачем во сне вообще нужны подъёмы.
Дом достался им от отца Вадима, Ивана Никитовича. Давным-давно он уже ушёл в теньную комнатку рядом, когда стало ясно: быт сгущается, и одному ему не справиться. До этого он жил тут вдвоём с женой. Строил дачи и гаражи, собирал снегурочкины слёзы, собирал и склеивал города из цемента, а теперь лежал на кровати, укутавшись клетчатым одеялом, словно уехал в далёкий Сумы на лоскутном поезде.
У Ивана Никитовича двое детей: Вадим и Маргарита. Маргарита старше на восемь лет, успела найти мужа, бизнесмена, твердого как старый гранит. Они с Аркадием жили через весь город, в новостройке, где за стеклянными окнами виднелся Днепр, ездили на свежем внедорожнике, по летам исчезали в Турции или Греции, всегда подмечали разницу между собой и всеми остальными мягко, изысканно, но колко. Как будто жизнь это шахматная партия, где даже ходы диктует не человек, а странное, сонное чувство превосходства.
Алёна каждый раз чувствовала себя маленькой среди этих фигур.
Она вспоминала блюда, которые успела с утра: украинский оливье с душистым горошком, селёдку под сложным мехом-салатом, рыбу замёрзшую, как водоём Кременчуга, курицу с картошкой, пирог с капустой всё с любовью, в тишине, когда город ещё спал. Руки краснели от горячей воды, ноготь на указательном пальце сломался об крышку от горошка будто знак: новое счастье никогда не даётся бесплатно. Маникюр, конечно, ушёл вместе с солнышком осени, потому что главное успеть купить продукты, провести уроки, переписать ноты, довезти Ивана Никитовича до больницы, померить давление, поменять простыни.
Днём Алёна нарезала морковь для салата и думала о скатерти старой льняной, с вышивкой из прошлого века. Мама Алёны шила вышивку сама, ещё в советское время, нить за нитью, песня за песней. Скатерть единственное, что осталась после родного дома в Черкассах, там где мама теперь звонила каждое воскресенье, слышась как будто сквозь воду, и спрашивала: «Как ты, Леночка?» А Алёна отвечала, что всё хорошо, не уточняя ничего.
Лен, эхом позвал голос из малой комнаты. Глухой, с хрипотцой, растекающийся по коридору, как дым по зимней воде.
Она вытерла руки о старое вафельное полотенце и, не оборачиваясь, пошла к нему.
Иван Никитович лежал под пледом, на лице серые огоньки времени, но в глазах живые угольки, словно он копил в них огонь для долгой зимы.
Воды принеси… чего-то в горле.
Сейчас. Тёплой?
Тёплой, доча. Он снова молчал, потом как будто вспоминая. Маргарита сегодня будет?
Будут. C Аркадием. К Новому году едут.
Он кивнул, ничего не сказал. Но Алёна видела, как в глубине его лица что-то шевельнулось, будто воспоминание о звуке детских лыж на свежем снегу. Она принесла воду, помогла сесть и вложила в подушку его усталые плечи.
Поешь что-нибудь? Бульон из курицы с лапшой.
Попозже, пока не хочется.
Я оставлю на плите, не остынет.
Лена… Он посмотрел просто, больше чем сказать, просто посмотрел. Спасибо… Иди, готовь.
В коридоре заскулил телефон. Вадим взял трубку, говорил голосом чуть напряжённым, как если бы разговаривал не со своей сестрой, а с важным гостем из Киева:
Рита, да, готовы. Лена готовит уже с утра. Ждём…
В словах «всё готово» было больше мечты, чем факта будто сказка, где он сам что-то сделал.
Алёна молчала.
Декабрь за окном был густым, будто сон залёг по улицам. Огни окон бились в мутном воздухе, дети тащились за родителями, снег таял и превращался в серую кашу по которой обязательно кто-то пойдёт босиком во сне.
Она увидела, как во двор въехал тёмный внедорожник новый, блестящий, будто омыт ночным ливнем гривен. Машина замерла под окнами, и это было словно в детской сказке: вот приедет Дед Мороз, а выйдет Маргарита.
Вадим, они приехали, сказала Алёна тихо, будто сама себе.
Вадим переменился рубашка на нём отутюжена, волосы уложены. Вот только глаза, как у персонажа бессмысленного сна много усталости, мало радости. Алёна смотрела и вдруг почувствовала не злость, не обиду, а ту самую усталую грусть, что снится по ночам: ты бежишь, а дорога уходит из-под ног.
Вадим, открой, я руки докупаю, прошептала она.
Дверь в подъезд лязгнула как заезженная мелодия. Лифт выдал знакомое «и-и-и», и Маргарита прокричала сквозь дверь:
Господи, опять тут что-то тянет! Аркадий, ты не чувствуешь?
Вадим открыл.
Маргарита высокая, крупная, с дорогими серьгами, волосы сложной конструкции, взглядом сразу заняла половину коридора: «Здесь командую я». Вот уже заходит Аркадий, молчаливый, круглые пакеты тащит, будто из другого сна.
Вадик! Маргарита обняла его и тут же, словно невзначай, стряхнула что-то с его плеча. Ну как тут ваши дела? Дорога обычная, пробок почти не Всё в порядке.
Хорошо, что добрались, Вадим неуверенно улыбнулся.
Маргарита шагнула к Алёне:
Леночка. Не совсем поцеловала в щёку, как будто губы не смогли найти путь. Смотрю, постаралась. Готовка твоё всё, да?
Готовила, ровно ответила Алёна.
Мы привезли нормальную рыбу, не эту вашу И сыр. Аркадий, положи в холодильник.
АРкадий шагнул вслед на кухню, прямо, не глядя. Маргарита придержала Алёну за локоть.
Подожди. Как отец?
Стабильно, сегодня даже немного лучше.
Думаем, может, в частную клинику? Аркадий узнавал, там хорошие доктора.
Уже наблюдается. Ездим в областную.
Областная Маргарита повторила это слово, будто пробует его на вкус солёно-серое, ни к чему не годное. Ну да ладно.
Маргарита оглядывает квартиру. Всё ей кажется неуместным, давно устаревшим: старый сервант, посуда в нём дрожит от любого звука.
Вы всё с этим сервантом? замечает Маргарита, улыбаясь своей улыбкой.
Всё ещё, отвечает Алёна.
Мы ведь предлагали комод, помнишь? Итальянский. Обновляем. Могли бы взять
Помним, Вадим появляется в коридоре, тихо, как привидение. Спасибо, Рита.
Надо было давно забрать. Маргарита бросает шубу на вешалку, тяжело сбрасывая с себя не только одежду, но и переживание.
На кухне
Стол накрыт заранее. Льняная вышитая скатерть белые кудри, синие волны; тарелки, купленные на первую годовщину; всё аккуратно разложено: салаты прикрыты плёнкой, приборы сияют как серебро в ненастный день.
Маргарита разглядывает приборы, стол, скатерть.
Мило, говорит она ровно, как будто отдалённый звон в ушах.
Аркадий плюхается на табурет, Вадим напротив, Алёна суета возле плиты.
Лена, ты всё ещё на музыкалке? спрашивает Маргарита, разливая минеральную воду.
Да, в музыкалке веду фортепиано.
Сейчас преподавателям ну, всё же лучше чем безработица.
Это уж точно, спокойно подтверждает Алёна.
Я тут глядела, хотели отдавать племянника в частную музыкалку. Там совсем другой уровень все как один с консерваторией.
У меня тоже консерватория, говорит Алёна.
Пауза.
Ну, конечно, Маргарита чуть улыбается. Я и не сомневаюсь
Вытаскивает курицу с печёной корочкой, розмарином, чесноком, пахнет по всему кварталу.
О, оливье! Маргарита берёт ложку и копается в салате. Ты горошек из банки?
Из банки.
Мы теперь только замороженный берем, вкус другой…
Тут хватает живого, отвечает Алёна чуть слышно.
Аркадий разливает красное вино. Привезли его они, будто знак высшей гастрономии. Всем наливает, Алёне поменьше, будто не заметил.
За Новый год! Аркадий поднимает бокал.
Стол чокается и странно звякает, как будто во сне бокалы из сахара.
Маргарита пробует салат.
Много майонеза. У нас дома помощница делает с греческим йогуртом, разница ощутимая.
А кто у вас помощница? Алёна спрашивает спокойно.
Лена, татарка. Аркадий платит хорошо, поэтому старается.
В соседней комнате кашель глухой, долгий. Разговор теряет время, как бы соскальзывая с края стола.
Проверю отца, говорит Алёна, встаёт.
Иван Никитович сидит, держится за спинку, лицо усталое.
Воды?
Да…
Она приносит и смотрит: что-то хочет сказать, но слова застыли в воздухе.
Они там? спрашивает.
Там, ужинают.
Ешь и ты, Леночка, говорит он. Молодец ты у нас.
Алёна улыбается по-сонному: бывает такое только ночью, под мерцанием уличного фонаря
На кухне Маргарита перемывает тему за темой машины, ремонты, моря, турецкая плитка, лифт в новостройке. Алёна накладывает еду, убирает пустые тарелки. Вадим кивает робко.
Вся эта гармония звучит как аккорд во сне красивый, но фальшивый.
Лена, у тебя свекровь была? вдруг спрашивает Маргарита.
Было дело… Давно.
Мама про тебя говорила исполнительная, выговаривает Маргарита, делая паузу, как если бы слово вдруг потеряло смысл.
Я стараюсь, спокойно отвечает Алёна.
Видно, замечает Маргарита.
Маргарита взяла блюдо с селёдкой под шубой, покрутила свёкла!
Я свёклу не ем. Ты знала?
Нет.
А я в прошлый раз не хотела обижать. А сейчас не буду.
Хорошо, Алёна молча убирает салат в сторону.
Может специально для меня что-то сделаешь?
Алёна смотрит прямо, ясно:
В прошлый раз ты ела. Я не знала о твоём отношении.
Ну в следующий раз учти.
Учту.
Аркадий пробует рыбу.
Заливная? Хорошо вышло.
Сама делала, говорит Алёна, и ей хочется верить этим снам.
Вечер течёт, как время во сне.
Оливье добавь, Алёна, Аркадий хочет, дизжит Маргарита.
Алёна приносит.
Ложку чистую, вздыхает Аркадий.
Алёна идет за хлебом.
Вадим не встаёт ни разу.
Второй раз кашляет Иван Никитович, сильнее на этот раз. Алёна идёт к нему, Маргарита цокает:
Ты опять к нему? Мы же за столом!
Он плохо себя чувствует.
Пусть Вадим пойдёт. Его отец же.
Вадим шевельнулся, но Алёна жёстко:
Сиди. Я пойду.
Она помогает Ивану Никитовичу надеть жилет, берёт трость и выводит к столу. Маргарита чуть теряется, но подходит и вдруг обнимает отца: осторожно, с опаской.
Алёна выкладывает ему ужин, подаёт чай.
Маргарита начинает с места:
Папа, мы хотели поговорить о клинике
Потом, Рита, Иван Никитович качает головой. Сейчас едим.
Они едят все вместе впервые за долгое время, как странным бывает это во сне: будто посторонние люди вдруг оказываются у одного стола.
Разговор плавает, как лодка без вёсел.
Потом, вдруг, Маргарита неосторожно цепляет блюдо оливье и свёкла летят на белую скатерть, оставляя алое пятно, как кровоподтёк в снежнице.
Молчание будто провал во сне.
Вот, спокойно констатирует Маргарита.
Сейчас уберём, Вадим спешно.
Подожди, говорит Алёна, голос ровный, как лёд.
Это была мамина скатерть. Я берегла её. Просто скажи, пожалуйста, «извини».
Пауза, тянущаяся бесконечно.
Что?
Я прошу. Извинись.
За что? Я же не нарочно.
Просто скажи.
Вадим хочет что-то сказать, но Алёна останавливает его взглядом.
Маргарита смотрит кругами на Аркадия, Вадим смотрит вбок, Иван Никитович спокойно, без упрёка.
Ты что, всерьёз?
Вполне.
Ты требуешь?
Я прошу.
Наконец Иван Никитович тихо:
Скажи, Рита. Она просит по-человечески.
Извини, резко и коротко бросает Маргарита, будто закрывает книгу с лишней страницы.
Спасибо, говорит Алёна, спокойно стирает пятно, его не отстирать, но она пытается.
Дальше всё течёт как-то криво, будто река вдруг повернула вспять.
Потом Маргарита:
Вы думали, что будете делать с квартирой? Ну, с этой.
В смысле? спрашивает Вадим.
Когда… Папина квартира ведь. Папа же хотел по-честному нотариус, бумаги.
Маргарита, останавливает Аркадий.
Я серьёзно, надо ведь заранее, а то ещё акции…
Рита, твёрдо говорит Иван Никитович.
Я всё слышу. Потому хочу что-то сказать, медленно произносит он. Вытаскивает белый конверт, кладёт на стол. Вот тут бумаги. Всё оформил три месяца назад. Акции. Счёта. Доли. Всё теперь у Алёны.
Тишина не воздух в квартире, а вязкая патока, не дышать, не пошевелиться.
Что? Маргарита меняется лицом.
Ты слышала.
Папа Ты! Мы же твои дети!
Я знаю. Но справедливость иногда не то, чему учат во сне.
Мы помогали! Мы звонили.
Ты узнавал, спокойно говорит он. Но не приходила, не возила, не оставалась на ночь.
Маргарита бледная.
Это не честно.
Может, говорит он. Но я устал думать про правильный момент. Момент сейчас.
Аркадий встаёт, собирается.
Идём, твёрдо говорит он.
Не пойду! Маргарита потрясена.
Надо, говорит Аркадий.
Она в последний раз смотрит сначала на отца, потом на Алёну.
Ты пожалеешь, почти шёпотом, как заклинание во сне.
Возможно, говорит он. Но я стар.
Дверь закрывается мягко, страшней грома.
Часы из коридора отбивают без трёх минут полночь, громко, на всю улицу.
Вадим сидит, смотрит на конверт. Алёна поднимает шампанское, подходит к Ивану Никитовичу. Он улыбается просто, тихо, даже немного устало.
Пять секунд, считает он.
Из телевизора куранты, стучат так, что даже во сне невозможно не почувствовать: часть жизни ушла, пришёл другой год.
Алёна и Иван Никитович чокаются не громче, чем звон капли дождя.
За окном взрываются фейерверки красные, синие, жёлтые, смешанные с чьим-то чужим весельем. Вадим тихо складывает осколки тарелки.
Лена… пробует начать он.
Не сейчас, отвечает она.
Прости меня?
Она смотрит долго, спокойно.
Убери осколки, Вадим, нежно говорит она. И поешь. Там ещё остался салат.
Вадим кивает, уходит за веником, тянет жесты, будто во сне, где не знаешь, как двигаться.
Иван Никитович смотрит в окно, туда, где над Запорожьем и всем шевелящимся двором небо включает зажигалки: светло, будто на секунду жизнь становится сладкой.
Алёна ставит бокал, садится рядом со стариком.
И они сидят так двое, молча, пока в городе продолжается чужой, странный, торопливый праздник.
