Камера! Мотор!
Батюшки! выдохнула бабушка Александра Ивановна, еле волоча две нехитрые авоськи вдоль шоссе, где шел киевский базарчик. Она топталась у края проезжей части, без особого желания взбираться на рыхлый тротуар, когда сзади раздался противоестественно громкий рёв моторов пронёсся пёстро раскрашенный микроавтобус, за ним в вихре дыма ещё две легковушки. Для бабушки, привыкшей к тягучим ритмам житомирской деревни, всё происходящее было словно буря посреди луговых трав.
Ну чистое безобразие, загоняли как лошади! Совсем стыд потеряли! И как людям пройти, ироды? забурчала она, наконец отскочив в сторону. Димочка! Дим, что за напасть такая, чего разогнались? Пожар, что ли?
А с чего бы? на лавочке в тени за столбом сидел Димка Смоляков, щёлкал ногой по пустой бутылке “Тархун”, отвлёкся на разговор, не отрывая руки от пакета с чипсами “Люкс”, в котором рылся жадно, как рыба в иллюзии моряка. Телевизоры приехали кино снимать будут. Говорят, сама Кобра заявится! гордо добавил он, лениво сожевывая нездоровый снек.
Змею притащат? Да вы что, люди! Дети кругом! Кто ж такое разрешил? возмутилась баба Шура, выпятив вперёд подбородок и раздувая щёки так, что лицо стало похоже на развалившийся вареник.
Ну, бабушкА, не позорь нас! Кобра она ведь артистка. Передачу вела: “Почём нынче масло?”. Такая молодец! Димка прижал пакет с чипсами к груди так, будто защищал сокровенное.
А! Ну ты жмотик Хоть понюхать дай, Димуля. Сказано ведь: здоровому жить не вредно! жалобно приговаривала Александра Ивановна, болтая короткими, будто ребячьими ножками, глядя на ускользающее лакомство.
Ладно, угощайтесь, раз на то пошло Димка уступил пару ломтиков, старушка их с счастливым вздохом понюхала, спрятала за щеку как сокровище. Говоришь, кино-то “В мире животных”? А не разбегутся ли ваши “артисты”, всех кур передавят!
Баб Шура, ну не смешите, какой там удав! Кобра артистка из Полтавы или, может, даже с околицы Чернигова Брюнетка, глазки как угли, и всего-то двадцать три ей года.
Шура нахмурилась, почесала нос.
Не знаю Молодушки нынче все с причудами. Ну да ладно, мне что масло спасать пора! Димочка, смотри у меня загуляешь меж этих артистов, домой приходи вовремя! С этими словами она вскинула свои сумки и протопала к домишке через липовую аллею.
Привычно баба Шура любовалась скворцами, ковыляющими у заборчика её старенькой хаты здесь она лет двадцать уже всех соседских детей угощала леденцами да пасхальными писанками, расписывала их, как когда-то муж научил, морозным узором и золотистыми вербными почками. Получалось у неё так, что даже знатоки диву давались.
Димка по летам частенько зависал у ржавого забора, где висел турник: прыгал, мечтал, руками крутил да ни разу не подтянулся. “Корсет слабый!” ворчала баба Шура, советовала воз и лопату в руки взять, тогда, глядишь, плечи окрепнут. Но парень тоже жил, словно сквозь сон, потихоньку, никуда не торопясь, ел чипсы и приносил их ей на пробу.
Вот и сейчас, сбросив сумки под старую смородину, бабушка присела рядом и взялась обсуждать погоду этот ритуал, ржаво скрипящий, как засов на кладовой. А сегодня у неё было много дел базарный день не ждёт, масло на жаре реально стекает в лужи, потому шла она быстро, ступая пятками, как застоявшаяся лошадь перед скачками.
По лужайке было расставлено удивительное: фургоны, палатки, складные столики с коробками и непривычные для поселка ноутбуки. Здесь уже сидели незнакомцы строгие, как сизые вороны в грозу, уткнувшись в экраны, жевали унылые сендвичи и бодро щёлкали пальцами по клавишам.
Александра Ивановна вздохнула вот что значит киевский город! Всё чужое, даже неба не замечают, стрекозы в траве, мед пчёл, живую липу
На вагончиках висели таблички: «Мирохин», «Бабочка», да и «Буся» была, что повеселило её давно почившую кошку точно так же звали. «Носок», «Юленька»… В каждом вагончике, видно, по артиста сейчас переодевается да слова шепчет у зеркала.
Баба Шура перекладывала свои авоськи уже по травке, а взгляд увлекли странного кроя кофты, широкие шаровары да какие-то неведомые платья всё это висело на металлических трубах, будто заговоренные цветы.
Тут с крикливым возгласом из вагончика выскочил долговязый, в серой футболке, будто бы специально к своей роли: “Охрана, уберите посторонних из вагона! Она тут ещё и копается, в реквизите роется!”
Я, между прочим, ничего вашего не взяла! Мне внучка рассказывала, есть же “секонд хенды”, чем мои шмотки уступают? тут же отбилась баба Шура, грозно топая галошей.
Пара быков-охранников в чёрных костюмах появился тут же, аккуратно, но уверенно подхватили старушку.
Отвалите! Какие вы мне тут хозяева? Я на этом клеверке с мужем счастье сто лет назад мечтала! А вы топчете Поставили тут балаган! Шура забила босыми ногами по воздуху.
К счастью, Димка подскочил, стал уговаривать: мол, побежали домой, мол, масло уже почти в луже, да и куры, верно, разбежались по огородам.
Баб Шур, не кипятись, ну их! Тут же такие крутые говорят, у самой Валентиновны знакомая среди замминистра Димон шепнул, чтоб не шумела понапрасну.
Арестуют! Это ссылку дают, что ли? Как моего деда за корку хлеба гнали аж под Харьков! Ах, ведь беда была, никто не пожалел, а тут за чипсы с курами гоняют! только вздохнула баба Шура и погнала домой.
Димка мать ждал, что всё не возвращалась из больницы Нина Алексеевна, работница скорой, могла ночами не появляться, тяжелая работа. Димка дома держался, помогал, котлеты пока жарить научился, чай сам ставил, варенье из крыжовника от бабушки учился варить.
Так и жили они в киевском общежитии, встретились как-то с бабушкой Александрой Ивановной когда та, после неудачного падения на грядке, еле доковыляла до больнички. Димка тогда заглянул к матери на работу, увидел бабушку на лавке, отвёл к маме. Так и завязалась их связь: одно варенье, одни зарисовки, одна тихая забота о друг друге.
Летним днём после базара чебурашка с лицом-оладушкой и полусонным взором принималась варить сырники Димка помогал мыть посуду, носил воду, то заглянет на лавку за домом, то хлопнет дверью.
Вскоре набежала в хату соседка, высокая, хлеборезка шторами в гармошках Стеша, добрая, увесистая, как хозяйственный мешок спутанных пряжек. Потом вбежала почтальонка, Аннушка молодая, слегка дерзкая, всё сновала туда-сюда по коридору.
Слышали, кино у нас! разомнула баба Шура в кругу гостий. А сегодня, гляжу, дамочка с киевским акцентом к нам прёт, мол, молоко ищет…
Да не змея эта, а артистка! огрызнулся Димка. И по правде, вроде зовут её то ли Камиллой, то ли Дарьей Кобра, одним словом.
Ба, какие времена! Деньги, говоришь, сумасшедшие получает, а как снимается всё по бумажке, выучить не может! язвительно жалилась почтальонша. Да все из них артисты… Лишь бы новый нос купить, а там хоть трава не расти!
Ой, не будем язвить, давайте уж чай попьём немного мирилась баба Шура, поставив варенье ближе к гостям.
Гроза разразилась прямо за окном, затарахтела по крыше стало уютно и тепло. Все вольготно пировали, за окнами лисы хулиганили, на душе было мирно. Только разложили сырники, как из окна донёсся плач соседка зашла, муж работу теряет, беда
Потом вдруг закружилось, завертелось ворвались киношники, погромыхав лестницей, приволокли лампы, камеры, кого-то из гостей тут же посадили на табурет, поросили головки платками укрыть, а бабу Шуру вообще усадили за печатную машинку.
“Типаж! Типаж настоящий!” восторженно бормотал Носок, суетился всеми руками и ногами. “Вот сейчас сцена, вы сельская учётчица, рассержены, что вас отвлекают! Не бойтесь, всё просто!”
Александра Ивановна смущённо моргала, но под пудрой и в свете ламп ощущала себя будто в театре на Лубянке. Её типаж, пугливый да живой, поразил режиссёров.
В этот момент в хату влетела крошка в резиновых сапожках, с взлохмаченным от дождя носом локоны, мокрые, карие глаза. Закричала о пожаре в коровниках! Все ахнули, растерялись, Шура кинулась было к двери…
Ой, баб Шура, да всё по сценарию! Фильм, кино! Нет у нас тут ни коровников отдышался Носок-Кирюша.
Вот дела А девочка-то где?
Халатик надень, промоки волосы полотенцем заботливо загнала Шура её в спальню.
Это ж Кобра! зашептал вдруг Димка. Та самая!
Да шо, такая худосочная? удивилась баба Шура, вспомнив плёсившую Румянцеву. Бывают, значит! Ну, хоть огурчиков поесть даст… Димка, ставь чайник!
А потом всё продолжалось как во сне звёзды и обычные люди, разговоры о жизни, странные, будто двойные события. Оператор показывал снятое на маленьком экране крупные планы растерянных лиц, неожиданные смешки. Раздавали гонорары (гривны, не рубли!), спорили, пили чай, под окнами отгремели часы.
Когда осенью фильм вышел на экраны, вся улица смотрела, как Шура в платке ворчит, как Димка чесал подбородок, как соседки замирали за синей занавеской. Говорили: “Про нас, простых, тоже могут кино снять!”
А Кобра, на самом деле Даша, стала ещё чаще приезжать то лапшу привезёт, то варенье из города, а чаще садилась за стол, слушала тишину старого дома…
Всё смешалось Kyiv и Киев, маслянистые сырники, осенний дождь и внезапные съёмки как чудной, сумбурный сон на стыке эпох, где каждое слово размыто почти до прозрачности, а тепло чужой ладони, нашедшей твою, разгорается посередине ветхого дощатого дома, на границе между явью и сказкой.
