Ты теперь свободна
Галина поставила чашку на стол, и чай качнулся, пролившись на белую скатерть с вышивкой. Она смотрела на это пятно, не отводя глаз, будто именно в нём пряталась разгадка того, почему всё в её жизни вдруг рухнуло. По ту сторону комнаты, за её спиной, Виктор всё ещё говорил, но её уши ловили только глухие отзвуки, словно разговаривала она с тенью, а не с человеком, который три десятка лет был для неё всем.
Галя, ты слушаешь меня? заглушил он наконец этот тягучий звон.
Слушаю.
Я не хочу тебе зла, начал он, голос его дрожал, словно ему холодно, просто… я так больше не могу. Понимаешь, нам обоим нужно другое.
Обоим? переспросила Галина, но в тоне не было вопроса.
Ну… мне. Мне нужно что-то другое.
Она повернулась к нему. Виктор стоял у окна, спина выпрямлена, как у школьника, которого вызвали к доске. На нём та самая синяя рубашка, что Галина купила ему год назад на юбилей. Только вот гладила она её не для этого разговора тогда она просто боялась выхода из привычного круга.
Ты уходишь к Марине, произнесла она ровно.
Виктор только кивнул. Этого хватило.
Двадцать три года как удар хрустальным молоточком по стеклу памяти. Само насчиталось. Двадцать три года этой кухни, этого холодильника, лампы, рубашек, его запаха по утрам, кашля по ночам, его любимой привычки оставлять чашку с недопитым чаем на краю мойки что она всегда раздражалась, а теперь вдруг подумала, что не увидит больше этой чашки, и это почему-то стало главной потерей.
Я хочу, чтобы ты знала, снова начал Виктор, теперь уже нарочито торжественно, я не твой враг. Я хочу только хорошего для тебя. Ты достойна… свободы. Галя, теперь ты свободна. Радуйся.
Она моргнула будто это поможет проснуться.
Радоваться?
В смысле… Ты на воле. Больше никакой привязки. Живи, как хочешь. Всё хорошо, разве нет?
Она долго смотрела на знакомое, родное лицо и вдруг поняла: оно стало чужим. Он делал вид, что улыбается, но уже стоял не здесь там, с Мариной и новым началом. И новая рубашка тоже, видимо, ей.
Иди, только и сказала Галина.
Галь, давай нормально поговорим…
Я сказала иди.
Он собрал чемодан, который как выяснилось стоял заранее в кладовой. Значит, готовился, знал. Значит, пока она варила борщ и стирала рубашки, он всё уже решил.
Дверь хлопнула.
Галина осталась в коридоре, слушая, как в квартире теперь звучит тишина.
Потом вернулась на кухню, вылила остывший чай, вытерла скатерть, выключила свет и легла спать.
Это было в пятницу.
В субботу не встала.
Нет, не лежала, уткнувшись лицом в подушку. Просто не видела смысла включаться в новый день. Он означал движение, движение жизнь, а жить с этим холодильником, полным еды «на двоих», и этой тишиной не хотелось.
Смотрела в потолок: белый, один угол трещина два года обещал заделать Виктор, так и не сделал.
В воскресенье позвонила подруга Люся.
Галь, где тебя носит? Мы же с Витей вас ждали у Тамары на празднике.
Я не смогла.
Заболела?
Можно и так сказать.
Наступила тишина.
Галь, что у тебя?
Витя ушёл.
Тишина, теперь уже длиннее.
Куда ушёл?
К Марине Степановой.
К какой Марине Степановой?
К той самой, что на корпоративе «Подмосковные вечера» пела.
Та? С волосами соломой?
Она.
Люся ещё помолчала, потом решительно выдохнула:
Сейчас приеду.
Не надо.
Уже еду.
Возражать не было сил.
Люся явилась с домашним пирогом и тройным запасом чая. Маленькая, крепкая, и голосом хоть диспетчером на железной дороге работай. Зашла, распределила гостинцы, строго велела:
Умойся. Пять минут.
Галина подчинилась.
Пили чай молча, потом Люся спросила:
Сколько ей лет?
Тридцать восемь, вроде.
А ему пятьдесят четыре? Классика.
Не надо.
Молчу.
Он мне заявил: ты теперь свободна, радуйся.
Люся посмотрела на неё очень внимательно.
Свободна, значит?
Точно так и сказал.
Эх, мужики… красиво оборачивают. Свобода! Будто подарок а то, что весь груз на тебя свалился, это типа благо.
Галина посмотрела в чашку.
Может, он правда так думает.
Им всегда легче так думать.
Вечер Люся провела с делом: перемыла посуду, вытерла полки, перебрала холодильник, выкинула испорченные овощи. На прощание крепко обняла:
Звони. Хоть ночью.
Кивнула.
Осталась одна.
Две недели жизни словно страницы скучной книжки: одна на другую, одинаково серые. На работу идти не идти нельзя, да и в работе что-то надёжное: цифры не спрашивают, как ты себя чувствуешь. Стоят в столбцах и ждут расчёта.
Коллеги кое-что чувствовали, но обходили стороной. Нина Петровна однажды спросила: Галина Сергеевна, вы в порядке? Да, мигрень, ответила она. А, понятно, отстала Нина Петровна.
Хуже всего дома.
Тишина как ватное одеяло всё слышно, но дышать невозможно. Пару раз Галина ловила себя на том, что говорит в пространство: Дождь опять, или Холодно сегодня, но больше некому ответить.
Почти не плакала. Только раз, на третьей неделе, когда нащупала в куртке старый билет в кино сорвались тогда, Виктор задержался на работе. Сидела, держала этот билетик, и внутри что-то оборвалось. Поплакала, подошла к окну, выкинула билет, пошла готовить ужин.
Виктор иногда писал: Галь, документы по страховке наверху в папке. Или интернет в марте продли. Всё строго по делу. Она отвечала так же. Один раз он прислал: Как ты? Она ответила: Нормально. Хорошо, получил он. На этом всё кончилось.
Квартира оформлена на неё ещё в конце девяностых. Значит, делить ничего не придётся и уже какой-то горький покой.
Март пролетел. Апрель стал длиннее чем длиннее, тем тягучее.
Однажды вечером, переходя из комнаты в комнату, Галина зашла в ту, что звалась раньше «кабинет». Старый письменный стол, монитор, книги на полках и в углу холщовый мешок.
Она знала, что там. Но как будто разучилась думать о себе прежней.
Достала мешок, открыла. Тюбики с акриловыми красками, пара кистей, деревянная палитра с трещинами давно засохшей краски, четыре холста в рулоне.
Последний раз рисовала лет пятнадцать назад. Ходила в изостудию при доме культуры не профессионал, просто увлечение. Потом началась взрослая жизнь Виктор, замужество, работа, суета. Краски переехали с ней в эту квартиру и легли спать на годы.
Потрогала один тюбик белила. Не открылись: засохли.
Постояла, спрятала мешок обратно и легла спать.
А на следующий день, словно без раздумий, зашла в канцтовары. Вышла с пакетом новых красок, блокнотом, тремя кистями и точилкой для карандашей (карандаши не купила).
Вечером открыла блокнот, нашла старый карандаш. Первые линии были неуверенными рисовала окно с дождём и пустой стул.
Рисовала два часа, не заметив, как прошло время. Было странно, но не страшно.
На следующий вечер снова рисовала. Через неделю съездила в большой художественный магазин: купила холст, белый грунт, набор акрила и кисти.
Дома поставила холст на подоконник мольберта не было. Долго грунтовала, потом начала с того, что видела: окно, мокрая крыша, голубь на антенне, серое небо. Получилось коряво, голубь как картофелина. Но она не бросила, стала исправлять.
Примерно тогда же Виктор переехал к Марине на Новую Басманную, в арендованную квартиру с евро-ремонтом. В первые недели всё казалось медовым: Марина водила его по кафе, они смотрели сериалы, пили кофе из завораживающей гейзерной машинки. Потом стало понятно: Марина готовить не умела, продукты заказывали, бюджет таял. Одежда и вещи лежали у неё где попало, косметика оккупировала ванную, телефон не замолкал.
Раньше Виктору казалось, что домашний порядок это клетка. Теперь он по-настоящему его ощущал.
Апрель, май, лето.
Галина рисовала каждый вечер: сначала час, потом два. Записалась на онлайн-курс у живописца из Петербурга. Он был строг, не хвалил попусту, но объяснял терпеливо. В чате курса ей написала другая участница: У вас ощущение цвета необычное.
Галина удивилась и целый вечер думала, почему это важно.
В мае она купила дешевый мольберт и организовала на месте бывшего «кабинета» угол для живописи. В студии поблизости по выходным проходили занятия: преподавала Нонна Ивановна маленькая, вечная, с синими пальцами.
Давно не рисовали? спросила она.
Лет пятнадцать.
А рука помнит.
В студии были знакомые: не друзья, но всё же не пустота.
Люся ездила к ней раз в две недели, смотрела новые работы, одобряла без лести. Это хорошо. Или Вот тут небо кривовато, как думаешь? Галина не обижалась.
Постепенно менялась и сама Галина: новая короткая стрижка, не для «надо», а для себя. Купила рубашку цвета зелёного чая и вдруг впервые за много лет почувствовала одобрение к отражению в зеркале.
Лето Виктор переживал плохо: Марина тратила больше, чем зарабатывала, отпуска за границей ему были не по карману. Марина требовала лёгкости, а он всё глубже увязал в заботах. К осени Марина уехала работать в Воронеж, и Виктор остался в пустой съёмной квартире.
Галина не знала этого. Она занята была своим.
Осенью приняла участие в выставке учеников студии. Долго переживала зачем туда идти! но Тамара Ивановна (та, что по курсу), отговорила:
Галя, да там своих великих нет! Люди, такие же, как ты. Иди.
Пришло тридцать человек, пара журналистов из районной газеты. Один долго смотрел её работу с вечерним двором и спросил разрешения дать фото в статью. Она согласилась.
К зиме, после этой публикации, ей поступил первый заказ оформить небольшое кафе. Работала весь январь: три холста фонари, пустые улицы, но в них не было одиночества, только покой.
Хозяйка кафе, увидев работы, сказала: Это именно то, чего я хотела, сама не знала как объяснить.
В феврале Галина вдруг получила сообщение от Виктора: Галя, можем встретиться? Просто поговорить…
Долго смотрела на экран телефона. Ответила: Не сейчас. Я занята.
И забыла об этом, пошла в изостудию, потом на рынок, вечером рисовала.
Весной в городе организовали ярмарку авторских работ. Нонна позвала учеников выставиться. Галина привезла восемь работ. К двум часам дня у неё уже купили три.
В четыре она увидела Виктора.
Он шёл по рядам медленно, был потемневшим и как-то сжавшимся в плечах. Увидел её, подошёл.
Привет, кивнул.
Привет.
Посмотрел на работы, долго молчал.
Это всё ты?
Я.
Красиво.
Спасибо.
Помолчали.
Ты хорошо выглядишь, сказал он.
Ты тоже.
Это была просто вежливость: он выглядел уставшим, меньше, чем ей раньше казалось.
Галь… как живёшь?
Нормально. Работаю. Рисую вот.
Я с Мариной расстался. Она в Воронеже теперь, уехала осенью.
Кивнула. Смотрела на него, и ничего из ожидаемой жалости или торжества не чувствовала.
Помнишь, ты мне тогда сказал: «Ты теперь свободна, радуйся»?
Он сжал губы.
Помню.
Спасибо тебе за это.
За что?
Без твоего ухода я бы не вернулась к живописи. Не встретила бы новых людей, не сделала бы вот этого всего. Не стала бы другой. Не специально ты, но дал мне крылья.
Он молчал.
Я не хочу назад. Просто потому что я правда стала другой. Уже не той, что раньше.
Ты не была…
Знаю.
Он постоял, потом ушёл, растворился в людском потоке.
К её стенду подошла женщина с дочкой. Девочка показала на работу: Тут котик в окне?
Котик, улыбнулась Галина. Я его в последний момент добавила.
Хорошо, что добавили. Сколько стоит?
Пока Галина рассказывала, заворачивала холст для покупательницы, к ней подошла Нонна:
Галина Сергеевна, Юля ждёт у соседнего стенда знакомиться хотят.
Сейчас иду!
Она шла между рядами под светом весеннего солнца, слыша смех и оживлённые разговоры настоящая жизнь. Где-то в городе теперь был Виктор, с бумажным стаканчиком кофе и пустой квартирой. А у неё были кисти, мольберт, работа, новые старые друзья и ощущение правильного дня.
Юля, привет! Кто хотел познакомиться?
Вера Александровна, представила Юля женщину с рыжими волосами. Она проводит арт-терапию, ищут художника для проекта.
Очень приятно. Расскажите побольше, кивнула Галина.
Весеннее солнце тем временем заливало зал, кто-то обсуждал работы, кто-то скупал пироги и куклы ручной работы. И вот этот апрель был уже совсем другим объёмным, настоящим, без тревоги. Вопрос о свободе тогда, над пятном на скатерти, так и остался без окончательного ответа что это: подарок или испытание? Но ей казалось, что теперь не так уж важно. Она просто жила. И, кажется, этого было достаточно.
Снаружи шумел город, и у каждого теперь была своя весна.
