Неудобная мать
Галина Петровна явилась без звонка, помню этот дождливый день в старом Ленинграде, когда всё казалось чужим и привычным одновременно. Конечно, она знала, что так не делается: взрослой замужней дочери сперва напиши, потом позвони, дождись ответа и уж только тогда собирайся в путь через весь город с пересадками. Вот только это понимание и разозлило её в то утро, когда она стояла у окна хрущёвки с остывшим чаем и смотрела на лужи во дворе. Что значит «надо сначала написать»? Она ведь мать. Разве ей для таких вещей нужно разрешение?
Домофон на набережной Фонтанки загудел не сразу. Глухая длинная пауза, потом голос дочери сухой, чуть усталый:
Мам? Ты одна?
Одна, Леночка. Открывай.
Пауза тянулась чуть дольше, чем просто неудобный момент. Галина Петровна умела распознавать такие молчания. Она их собирала невидимо, как кто-то коллекционирует старые открытки.
В квартире у Лены всё ещё казалось новым, хоть она жила тут третий год. Галина Петровна по-прежнему никак не могла свыкнуться не с самой просторной квартирой на Васильевском острове, не с видом на парк, а с отсутствием привычного запаха. Ни тебе щей, ни котлет, ни лука, чтобы хоть чуть-чуть защипало глаза, словом, не пахло домом, а лишь чем-то нейтральным, чисто вымытой тряпкой и кисловатым капучино из глянцевой кофемашины. «Это не кофе, а его дорогая подделка», с усмешкой думала Галина Петровна.
Лена открыла дверь в спортивных брюках, с телефоном в руке, волосы собраны в высокий хвост, ни грамма косметики. Тридцать четыре года и всё равно девчонка. Мысли у Галины Петровны были разные: сначала тёплые, а потом почему-то обидные. Девчонка, которая смотрит на мать, как на помеху.
Я с пирогом, сказала Галина Петровна, приподняв тяжёлую авоську.
Мам, я же говорила сегодня
В прошлый раз говорила, что у вас что-то. Я уже не помню что.
Дима из дома работает. У него звонки до трёх.
Я тихо посижу.
Лена посторонилась. Не сразу но впустила.
На кухне всё было бело: гарнитур, плитка, холодильник, словно стерильная палата. На столешнице ни крошки, ни попавшейся со вчерашнего чая чашки, ни полотенца нечего спрятать. Галина Петровна поставила сумку, огляделась и испытала привычную смесь зависти, горя и невнятного восторга.
Садись, я чайник поставлю, бросила Лена, не глядя на мать.
Сяду. Только скажи, пирог куда? На доску можно?
Эта доска для мяса, у меня по цветам всё. Возьми серую, пожалуйста.
Галина Петровна осторожно переложила ещё тёплый капустный пирог на серую доску и вдруг почувствовала, что не знает, куда деть руки.
Вот, капустный твой любимый.
Мам, я не ем муку сейчас. Я ведь говорила.
Месяц назад говорила. Я не думала, что серьёзно.
Это не «серьёзно», это такая моя выбор.
Слово «выбор» Лена повторяла так, как будто это слоган эпохи; ей казалось, что этим словом можно любую претензию отразить.
Хорошо. Галина Петровна пожала плечами. Дима съест. Или завтра разогреешь. Капустный, к слову, на следующий день самый вкусный.
Налили кофе из машины, запах засвежел, но остался холодным, чужим. Давно не сидели с дочерью на кухне мирно, без напряжения, чтобы не по обязанности или поводу.
Ты похудела, бросила Галина Петровна.
Нет. Я такая же.
Мне кажется, нет.
Мам Лена подняла глаза, в которых уже пряталась усталость. Давай не начнём обсуждать мой вес?
Я не начинала. Просто сказала.
Ты всегда «просто говоришь». А потом начинается разговор
Галина Петровна обхватила ладонями чашку кофе вышел горький, крепкий, как из старого турка, и больше не хотелось спорить.
Я не ругаться приехала, тихо сказала она.
Хорошо.
Я заскучала. Месяц прошёл.
Мам, мы ж только в воскресенье говорили.
По телефону. Это другое.
Лена промолчала, отпила кофе. У неё были те же длинные пальцы, что и у Галины Петровны, и у бабушки когда-то. А вот свои руки она теперь узнавала всё реже стали грубые, узловатые, даже крем не спасал.
Лен
Мам.
Обе замолчали.
Ты говори, сказала Галина Петровна.
Нет уж, ты.
Я хотела про Новый год спросить. Вы ко мне?
Пауза опять та самая.
Мы ещё не решили.
Уже ноябрь.
Мама, до праздника полтора месяца.
Для меня это «уже». Мне надо готовиться, закупаться.
Мы скажем, когда решим.
Хорошо, ответила Галина Петровна. Внутри будто камешек сорвался, покатился мелкий, но тяжёлый. Значит, решите и скажете. Как сейчас принято.
Что значит «как принято»?
Просто так.
Мам Лена решительно отставила чашку. Ты опять говоришь нейтрально, а на самом деле это укор. Только слова не произносишь.
Галина Петровна посмотрела на дочь, на пирог в полотенце, на холодную белую кухню.
Может быть, признала она.
***
Через час ушла. Пирог остался на серой доске. Дима так и не вышел поздороваться работал, видимо. Лена, провожая, обняла быстро, по-родственному, как обнимаются те, кому трудно говорить вслух о важном.
В лифте Галина Петровна нашла в кармане старый чек из «Пятёрочки» и начала теребить, просто чтобы занять руки.
Дождь не прекращался. Она постояла под козырьком, застёгивая пуговицы на пальто, подумав: вот так всегда идёшь к детям с пирогом, возвращаешься ни с чем. Не с пустыми руками с чем-то тяжёлым внутри, что нельзя из сумки вынуть и дома оставить.
Тридцать четыре года растила. Тридцать четыре.
Нет, это нечестно, сразу сказала себе Галина Петровна. Честно думать надо. Признавать свои мысли, даже если это не означает, что прекращаешь их думать.
***
Вернувшись, сняла с плиты вчерашний суп, поставила греться. Двухкомнатная квартира старый дом, окна во двор. Герметики на подоконнике одна цветёт, две ждут, когда придёт их пора. На столе клеёнка с привычными розочками, немного потёртая; меняет раз в два года, но всегда одна и та же. Почему? Не знаешь, просто так.
Суп закипел. Налив себе, села.
Есть не хотелось.
Вспоминала Ленину кухню: этой белизны было почему-то холодно. Хотя порядок хорошо. Чистота прекрасно. Мать её, Валентина Степановна, тоже обожала порядок. Но у неё всегда была солонка в виде петуха, купленного на ярмарке в 70-м, потрескавшегося но мать не выкидывала. «Там соль в трещинах, она настоящий дух домашний держит».
У Лены теперь ничего «солёного изнутри», всё по правилам, подписанным в голове и разобранным по полкам. Галина Петровна понимала: дочь так устроена. Вроде бы всё нормально, да только холодно.
Нет, жестоко ты себя ведёшь, укорила она себя. У Лены своя жизнь, свой Дима, свои звонки и переклички. И кто в гости ходит без звонка? Всё сама знаешь.
Но внутри всё равно оставалось: я ведь не чужая, зачем же мне записываться к собственной дочери?
Этот спор шёл у неё в душе давно, с тех пор, как Лена переехала в новую квартиру, и будто не только вещи, но и новые правила жизни увезла за собой. Ей, Галине Петровне, никто об этих правилах не говорил. Но выполнить требовалось.
Вымыть тарелку, достать муку, масло, дрожжи. Руки привыкли делать это бездумно. Иногда тесто заводишь не потому, что хочется что-то печь, а потому что надо что-то делать руками, когда сердце неспокойно.
Пока дрожжи пенились в тёплой воде, Галина Петровна смотрела в мокрое окно. Во дворе под дождём на скамейке сидела Зинаида Матвеевна с крохотной шавкой. Соседка по лестничной клетке. Семьдесят два, одна. Дети уехали: сын в Москву, дочь в Минск, звонят, конечно но звонки это не ведь дом.
Это теперь Галина Петровна понимала лучше, чем когда-либо.
Тесто завелось мягким, как должно быть; пока месила, думала: ведь не три года назад, а раньше всё началось, когда Лена сказала впервые: «Мама, я сама справлюсь». Тогда была какая-то ерунда по врачу, кажется, её сопровождать предлагала. «Сама справлюсь». И обиделась Галина Петровна. Не оттого, что дочка взрослая, а потому что в этих словах послышалось: «Ты мне не нужна».
А Лена, наверное, просто хотела сказать: «Я уже взрослая».
Наверное, с самого начала их слова редко совпадали по смыслу.
Тесто накрыла полотенцем и оставила на час. Села за стол.
В доме стояла тишина. За шесть лет после смерти мужа Коли к этой тишине привыкла, даже полюбила. Да, не «ушёл», а умер. Надо называть вещи по-правде. Коля всегда был мягким человеком, в отличие от неё не слабость, а настоящая сила как у мягкого хлебного мякиша. Он умел слушать обеих, не принимать сторону никто. «Вы обе правы. И обе немного не правы», так говорил, и Галина Петровна злилась. Теперь вот понимала: умнее он был обеих.
После его смерти Лена стала другой; между ними будто пропал мост: одна половина осталась с того берега, другая с этого.
Через час тесто подошло пышно и живо. Пирожки лепила механически.
Тут Лена позвонила.
Галина Петровна быстро вытерла руки, сняла трубку.
Мам, ты нормально добралась?
Нормально. Дождь, но ничего.
Мы с Димой пирог попробовали. Вкусный. Ты действительно лучшие капустные делаешь.
Спасибо Ты ведь их всегда любила.
И сейчас люблю. Просто я стараюсь без муки.
Поняла.
Ты не сердись.
Я не сержусь.
Молчание было уже не острым, а терпким, как после чайной заварки.
На выходных позвоню, поговорим толком.
Ладно. Звони.
Положив трубку, Галина Петровна долго смотрела на пирожки. Потом убрала в духовку.
***
На следующий неделе Лена позвонила, как обещала. Поговорили спокойно минуты семь, пока очередная ерунда не нарушила тонкую связь.
Всё началось с уборки Галина Петровна хотела помочь перед встречей гостей, у Лены был день рождения подруги. Дочь отмахнулась: «Мам, мы всё сделаем сами». Галина Петровна продолжила, что просто предлагает. Лена тут же уколола: «Когда ты «просто» что-то предлагаешь, это значит, что считаешь у меня грязно». Потом пошло про контроль, про постоянные приезды без предупреждения, про еду, которую никто не заказывал, про и Новый год, который надо планировать заранее «под себя».
Под себя?
Под себя, мам! Ты никогда не спрашиваешь, как я хочу. Ты сообщаешь, как всё будет.
За окном блёкло светила герань. Краем глаза Галина Петровна виделала: цветок опускался, листки осыпались с одной из горшков.
Я не сообщаю, сухо вымолвила она.
Мам. Ты ведь явилась вчера без звонка.
Я твоя мать.
Я знаю.
Не могу зайти, как раньше?
Можешь только ну, предупреди.
Чтобы ты, доченька, подготовилась к матери?
Чтобы я хоть знала, чего ждать! Лена сдалась, голос звенел: Ты приходишь, смотришь на кухню, на меня и я чувствую, что меня всё равно оценивают. Как ни живи, всё равно не так.
Опять стандарт выдумала Галина Петровна вздохнула. Только что попробовала пирог и опять недовольна!
Не надо, мам Ты всегда всё в укор.
В укор? она даже не повысила голос. Я пеку пирог с пяти утра, везу через весь город, как раньше И теперь это упрёк? Ты помнишь, как болела, как рассталась с Антоном и жила на капустном пироге три дня? Вот эти пироги теперь укор
Я помню, мам.
Так. Теперь всё иначе. И мать стала неудобной.
Это нечестно.
Прости
На этот раз она первая положила трубку и долго ещё смотрела на телефон. Лена не перезвонила.
***
Прошло две недели.
Обычно так долго не молчали. Всегда кто-то первым находил предлог, сбрасывал мостик «а как то средство от пятен называлось» или, может, «ты не видела мой шарф»? Предлоги всегда работали.
А тут ничего.
Галина Петровна ходила в районную библиотеку работать три дня в неделю, это спасало. Читателей тут уважала и любила, особенно Нину Фёдоровну, которая читала детективы и с полуслова рассказывала концовки. Эта простота общения была ей родной.
На второй неделе всё-таки решилась написать Лене: «Лена, как ты?» ждать было мучительно.
Ответ пришёл только вечером: «Нормально, мам. Работаю. Ты?»
«Тоже нормально, тесто сегодня ставила на пироги. Погода мерзкая».
Лена отправила смайлик улыбающийся, ярко-жёлтый.
Галина Петровна долго смотрела на него: что это вежливость или прощение? Паузу она умела читать, смайлики нет.
Пирог в тот раз оставила себе. Ела маленькими кусочками, с чаем.
***
В конце ноября Лена позвонила сама. Не написала, а именно позвонила. Галина Петровна была в библиотеке, вышла в подсобку.
Мам, а ты сможешь показать мне своё тесто? На пироги.
Галина Петровна секунду помолчала.
Смогу. Когда?
В субботу? Мы к тебе приедем вдвоём.
Приходите.
Положила трубку и впервые за эти недели улыбнулась по-настоящему.
***
Утром убрала всё как надо, надела новый передник, достала старые чашки синие с белым кружевом, купленные когда-то на рынке в Пскове. Всё ждала, скорее бы.
В полдень Лена с Димой стояли на пороге. Дима вручил кефир в пакете и банку винограда.
Для теста, улыбнулся неловко.
Самый подходящий, кивнула Галина Петровна.
На кухне стало тесно. Лена обняла мать чуть дольше обычного и запах её чистых волос напомнил детство.
Дима ушёл в комнату, а на кухне две женщины стали месить тесто.
Дрожжи только свежие, строго говорила Галина Петровна. Не сухие.
А если нет?
Тогда хуже.
Запах дрожжей разлился по кухне тот самый, знакомый с детских лет.
Так пахла кухня у бабушки
В субботу у неё всегда пекли пироги.
Молчали по-домашнему, без напряжения.
Объяснила на пальцах: вода только тёплая, мука на ощупь, сахар на кончике ножа.
Я привыкла к точным рецептам
А тесто любит внимание, не точность
Лена месила комковато, смеясь, манжет испачкался мукой.
Замочи рукав, буркнула мать.
Всё вижу.
Ладно, молчу.
Обе впервые засмеялись около плиты.
Когда Коли не стало, вдруг сказала Галина Петровна, мне эту заботу вообще перестало на кого тратить. Вот и выходит через пироги. Ты у меня одна.
Я понимаю, мам.
Это не оправдание. Просто как есть.
Тесто подошло, с кухней царил тихий уют.
***
Пока пирожки пеклись, Дима рассказывал смешные истории, Лена ела пирожки две штуки, потом ещё одну: мол, «я сама делала не считается». Никто не вспоминал о диетах, никто не вспоминал о былых холодных обидах.
Вымывая посуду, Лена вдруг спросила:
Мам, ты помнишь, как я поступала в университет, а ты настаивала на педе?
Помню Я ошибалась.
Мы тогда неделю не разговаривали.
Три дня.
Да не три, неделю. Лена улыбнулась. Ты всегда уверена, мам.
Сейчас не уверена. Не нравится мне ваша стерильность, отсутствие запаха дома Но это только моя привычка, не истина.
А мне у тебя нравится, призналась Лена. У тебя дом живой.
Ты просто своя.
Может, просто не научилась по-другому.
Вот сегодня тесто научилась, пожала плечами мама.
Одно тесто начало.
Вечером, когда в комнату вернулся Дима с мандаринами, их смешной, острый запах вдруг сделал кухню праздничной.
Мандарины, Лена засмеялась.
Новый год скоро, Дима пожал плечами.
Они почистили по дольке, съели вместе.
***
Когда Лена и Дима ушли, Галина Петровна, помню, долго смотрела в окно, не включая свет. Герань на подоконнике стояла одна цвела, две нет, но были живыми и ждали своего времени.
Она понимала: не всё теперь будет гладко. Иногда Лена снова закроется, а она сама ринется к дочери без звонка. Такова уж жизнь: между матерью и дочерью всегда лежит пространство иногда наполненное пирогами, иногда молчанием и недоразумениями.
Но сегодня они месили тесто вместе. И оно получилось.
Герань ждала своего времени. Может быть, и их с Леной листву ещё распустится и будет как надо. Своим ходом, своим порядком, на своём тепле.
