Колыбельная
Алёшенька, живее давай! Ну что ты копаешься? Опять шнурки не завязал Марина ускоряла шаг по пыльной дорожке у хрущевки, ловко тянула за собой маленькую ладонь сына, но тот капризничал и норовил присесть у каждой лужи.
Мама, домой хочу! Домой, мама! пищал Алёша, дергаясь.
Не упрямься! Большой уже! Ишь, не вздумай в штаны, слышишь меня? строго, с уставшей усталостью, бросила Марина взгляд на сына. Тот опустил глаза, стал рассматривать свои кроссовки.
Мокрое пятно расползлось по голубым трикотажным брюкам, шерстяные носки намокли.
И как теперь ехать, а? Потерпеть не мог что ли? раздраженно всплеснула руками Марина. Левой она удерживала Алёшу, правой сжимала ручки брезентовой сумки, из которой глухо звякнули банки. Быстро в квартиру переодеваться, понял? Бульон остывает, а нам к бабушке!
Алёша, восьмилетний парнишка с короткой стрижкой, запыхавшись, воровато вытирал нос рукавом в клетку. Ему было мучительно стыдно: у подъезда хихикали мальчишки, а старая соседка с лавки покачивала головой, будто отчитывала взглядом. Алёша сжимался весь внутри. Мама на него злится значит, он виноват, очень виноват…
В тесном лифте вместе с ними ехал какой-то тип в кожаной куртке, от которого тянуло потом, сигаретами и старым ладаном. У родного папы был такой же запах… когда он ещё был с ними.
Но вот уже полгода, как папа ушёл. Мама накричала на него, велела идти «к своим жукам», а папа уныло паковал вещи, обернулся с порога, вздохнул, пожал плечами.
Вот так вот, сынок… Прощай.
Марина всю ночь прорыдала, бабушка Авдотья Петровна её уговаривала, гладила по волосам, а когда Алёша тоже зарыдал, бабушка сорвалась обвинила Марину, что сама выгоняет мужа, что делает сына сиротой.
Алёша затаился под диваном ему стало страшно от этого крика: а вдруг мама тоже скажет «вот так вот» и исчезнет…
Но Марина осталась, растила сына, делила кухню с Авдотьей Петровной, водила мальчика в садик, а вечерами долго вглядывалась в тёмный двор сквозь замызганное оконное стекло.
Авдотья Петровна вечно слонялась где-то: то ли работала на трёх работах, то ли бежала от дочери, которой всё время было мало. Алёша знал: у бабушки «ответственные заседания», «общественные нагрузки», договорённости, хлопоты, добычи, «проталкивания». Дома её не видели до десяти вечера, приходила тихонечко, садилась на кухне в темноте, прихлёбывала сладкий чай, мечтательно глядела во двор. Что они там высматривали с мамой, Алёша не понял ни разу.
Иногда, ночью, когда он выходил в туалет, бабушка сажала его к себе на колени, крепко обнимала, тихо покачивала. В детских фильмах мамы поют колыбельные а его никто не укачивает.
Бабушка, ну спой, ну хоть раз! тянул мальчик, прижимаясь к ней.
Я, Алёш, не умею, не знаю ваших песен. Просто посижу с тобой, ладно? Не будим маму… смущённо оправдывалась Авдотья Петровна.
Алёша вздыхал, обнимал её за шею, прижимался щекой к дорогой щеке, устраивался на упругих коленях поудобней. Он бабушку очень любил. Маму тоже, несмотря на то, что она часто злилась, отталкивала, строго повторяла: «Большой уже, сам делай.»
А он не хотел ему нужна мама…
… Сейчас Марина спешила с сыном в другую сторону. Она несла куриный бульон и котлеты навещать Авдотью Петровну в областной больнице. Алёшу пришлось взять с собой садик закрыли на лето, соседка уехала на огород к родне. Куда мальца девать, одного не оставишь…
… Сказали, надо пройти полное обследование, ещё месяц назад виновато прошептала Авдотья дочери по телефону. Давление скачет, сердце шалит…
Ой, мам, ну скажут дай только послушать! Таблеток полный шкаф принимай и всё. У всех твои года чего-нибудь болит, ты не придумывай! отмахнулась Марина.
Что за больница, обследование ерунда! Мать железная, непотопляемая, ведёт людей за собой, и вдруг больничная койка… быть того не может.
Ну, может, ты и права… неуверенно пожала плечами Авдотья Петровна. Только в больнице побываешь сразу диагнозы ставят… Ладно, подожду, авось пронесёт. Кто же меня в отделе отпустит, там дел по горло!
Тянула с больницей, пока давление не шарахнуло так, что по венам проступили синеватые тяжи. Алёша украдкой изучал бабушкины набухшие ноги, морщился, боялся потрогать.
Наступило жаркое лето, Авдотья сгоняла на огород под Богуслав, высадила рассаду, всё привела в порядок и тут прихватило сердце.
Скорая, ругающийся фельдшер: зачем дотянули, кому эти огороды нужны, если здоровья нет! Отругал Марину: запустила мать, не уследила…
Не учите жить! холодно отрезала Марина. С каждым может случиться, вы лучше лечите, а не поучайте!
Марин, не надо, фельдшер права, я сама довела… Устала моя Марина, работает без отдыха, ну что ты, шептала Авдотья, морщась от боли.
Ну конечно, конечно… фыркнула медик. Ребёнок ваш, отца нет, я посмотрю. Картина ясна: две сильные женщины, а детей жальче всех… Собрались? Пошли, кто вас на волокушах понесёт сами! Мужиков в доме нет?
Авдотья промолчала, кое-как переоделась, пошла к двери, опираясь о стену.
Марина усадила мать в карету скорой помощи, вложила документы в руки, тихо спросила, в какую клинику везут.
Всё, мам, я к Алёше. Завтра приеду, не переживай, бросила напоследок, голос звучал прохладно. Или ей самой так слышалось.
Авдотья кивнула, уже не в силах оборачиваться. Жесткая каталка казалась ледяной но от этого было немного легче, почти как облегчение…
Марина уложила сына, сама не спала: ворочались оба, им было душно, но по углам расходиться не хотелось вдвоём легче, не так страшно!
С утра Марина обзвонила всю больницу, поругалась с регистраторшей, пообещала жалобу, приготовила всё, что велели и вечером явилась к матери. В палате духота, запах лекарств и старости. Марина брезгливо распахнула окно, даже не спросив никого. Ей с детства всё привыкли давать управлять. Вот и ушёл когда-то отец Алёши к «жучкам», потому что другие женщины слушали, восхищались, а Марина привыкла: всё по-моему! Как и её мать крепкая, суровая, всегда только по-своему.
Авдотья Петровна лежала на последней койке у окна, под синим одеялом, прикрыв глаза.
Мам, ну как ты? Когда домой? Я едва с работы вырвалась, только к тебе, заторопилась Марина, стараясь говорить бодро, хотя сама до дрожи испугалась, увидев мамины поседевшие волосы, тонкие руки.
Она поставила на тумбочку печенье, яблоки…
Женщина, это моя тумбочка! И здороваться надо, между прочим! Арматуру, окно закройте, сквозит! вдруг бросила с соседней койки сухонькая старуха.
Марина встретилась с её ледяными глазами, вспомнила свои манеры, отвернулась. В поникшей чашке увидела вставную челюсть, вздрогнула…
Мам, ну что, когда выпускают? Вид-то у тебя отличный! Вот Васька у меня некуда деть, сад на ремонте, какой ужас! Мама, поешь, вот бульончик… Марина торопливо хлопотала, лишь бы не думать о плохом.
Мариночка, я попозже поем, спасибо… Слушай, тут врачи говорят операцию делать надо… Когда чутьчуть сил прибавится, назначат. Поздно уж тянуть, сердце…
Марина замерла, выпустила яблоко, убрала руки в халат, чтобы тряску спрятать.
Операцию? Господи, мам, ты опять?! Да врачи всем подряд ставят такие диагнозы! Им только бы человека положить бумажку себе записать… Неужели не понятно?
Замолчи, дочка. Всё не так. Кардиограмма плохая, давно уже. Надо…
Давно? А вон папу тоже вот так положили на операцию и что? Ты ведь самоустранилась: пусть, говорит, врачи! отчаялась Марина, оттолкнула мамины пальцы, отвернулась к окну.
Сколько лет прошло, а всё это не прощается не уберегла отца, всегда вечные дела, советы, поезда, а самой быть рядом не хватило времени…
Когда умер, Мариночке тогда было шестнадцать: отец ещё шутил скоро замуж выдашься, внуков родишь, а я буду нянчить… Она смеялась: «Не выйду! Буду, как мама, везде главная!» а через пару недель папы не стало, и уже ничего не изменить…
«Это ты виновата, мама!» шептала тогда Марина в три часа ночи, прижимаясь лбом к полу. «Ты настояла, ты отпуск брала, ты, ты…»
Шли годы, боль затупилась, но сейчас вернулась, а страх за мать стал сводить с ума.
Марин, я не обуза, у меня отпуск, мы на дачу съездим, ты не переживай, тихо прошептала Авдотья, еле слышно. Только помоги умыться… Неудобно просить, привыкла всё сама…
Марина торопливо набросила халат на её плечи, удивилась, насколько мать стала лёгкой, поддержала до раковины.
Внутри обида и злость, а ещё страх…
Вот и дошли! Умывайся аккуратнее! Марина открыла воду, подержала маму, пока та неуклюже пыталась освежить лицо и шею. Только не разбрызгай…
Авдотья вдруг согнулась, натужно дышала.
Притирайте за собой, а то нянек тут нет! заголосила соседка стервозно. Всё вымазали, всё… Ишь раскапризничались!
Марина растерялась, не знала, куда глядеть, только мама бледная, сидит, голову руками обхватила…
Жалуюсь! Сейчас врача позову! Впалые зелёные! Всех тут понабрали…
Марина запылала, нос закладывало от запаха старости, в глазах слёзы. Она схватила швабру, убрала лужу, стыдно было перед всеми, лишь бы Алёша не потерялся…
Старуха стучала костлявой рукой, загонялась, орала…
Авдотья Петровна уронила голову на подушку, тихо всхлипывала.
Замолчи! срываясь, бросилась Марина к агрессивной больной и сурово нависла над ней: Не смей больше! Костей не досчитаешься! Ишь, всех разогнала, осталась без родни вот теперь одна, только и злобы на копила.
В этот момент Марина почувствовала себя взрослой. И усталой до предела…
Думаешь, жалко? А мне всё равно! проворчала старуха. Дети квартиру отобрали, судятся теперь, муж сбежал на третьем месяце, друзей не бывало… Остались только копейки, коплю теперь только для себя. Мать свою бросить не боишься? Зря! Будешь катать сама зачахнешь. Беги, пока можешь!
У Марини зазвенело в ушах. С детства ведь одна. Мужа сама прогнала. Сына чуть не сделала игрушкой, вещью, что управлять сама дневала…
И тут мама… Такая хрупкая, беззащитная, раскисла, смешалась мама, которую всегда боялась потерять.
Но ведь семья это не игры в независимость. Там должен быть кто-то ещё, кроме себя. А ещё страшно вдруг опять одна останется…
Пора идти домой врачи посторожат, мама продержится а дальше, будет видно.
Мам, врача позову? нежно тронула плечо.
Не надо, Марина. Я поправлюсь, откажусь от операции, не буду вам помехой, иди… Дела твои, сын твой ждёт. Не приходи больше, не надо…
Мама редко гладила Марину, не целовала на ночь, всегда спешила, вечно думала о работе. И сейчас на прощанье холодно, будто отгоняла.
Марина вышла, побродила по коридору, а потом вернулась.
Так, мам! Не отпущу тебя. Выздоравливай спокойно, никуда не денусь. Я буду каждый день, а как поправишься все вместе поедем отдыхать!
Авдотья улыбнулась, поцеловала дочкину руку.
Старая соседка вдруг притихла то ли прослезилась, то ли показалось.
Когда Марина с сыном вернулись к дому на Кудрявской, их ждал Александр, бывший муж. Увидев Алёшу, Александр шагнул к ним. Мальчик сразу вырвался и бросился в отцовские объятия.
Марин, я слышал, что с Авдотьей Петровной стряслось… Можно помочь? тихо проговорил он, опуская глаза.
Марина поджала губы. Она ведь всегда хотела всё сама, всегда держалась, но сейчас… Сейчас Алёша ловко сжал её ладонь.
Кого она обманывает всё тянет, а сил уже нет
Ну, а твои жуки? недобро пояснила она.
Да брось ты, нет никаких жуков. Я хочу быть с вами. Если не пустишь хоть на дачу Алёшу заберу. Отпуск же…
Я хочу, чтобы у нас была семья. А я не умею её делать… Мама не умела, а теперь одна, слабая ей нужна поддержка. Да и я тоже боюсь, Александр… прошептала Марина, уткнувшись в сына.
Александр, молча, обнял обоих. Он понимал всё, что не высказано вслух.
… Когда Алёша заснул, Александр и Марина долго сидели на кухне, промолчали вечер, боясь спорить, боясь говорить не то…
… Мам, садись, я тебя сейчас умою. Никакого «сама», мало ли, вдруг опять закружится… Марина нежно отогнула ворот халата, убрала волосы со лба матери. Ешь давай. Почему ничего не ешь? Доктор же ругает. Вот тебе борщ, Алёша старался, и котлеты домашние.
Авдотья смотрела снизу вверх, то ли радовалась, то ли смущалась.
Спасибо, милая. А ты сама ела?
После работы сразу к тебе, не до еды. Позже, дома.
А Алёша с кем?
Саша вернулся, сидит с ним. В зоопарк вчера ходили, Алёша отцу очень рад… Александр будет с ним на даче, пока мама, если ты не против…
А зачем против? Вот и живите, с дочкой не повторяйте мои ошибки. Семья это самое главное…
Муж и жена беда одна! прошипела соседка. Марина уже знала, что её зовут Ядвига Михайловна. Она когдато служила в театре, теперь ни детей, ни родных.
Ядвига Михайловна, ну не сердитесь. А хотите, я вам вещи передам? Тут для вас новое платьице, да кофточку… тихонько предложила Марина.
Не нужна мне ваша подачка! старуха буркнула, но на вещи бросила быстрый взгляд.
Ядвига Михайловна, я вас на старом афишном плакате нашла. Великая артистка, а теперь все забыли… добавила Марина тихо.
Старуха нахмурилась, вскоре откинулась на подушку, но промямлила:
Спасибо… Только не мельтеши тут больше…
Марина улыбнулась. Она вдруг поняла: просить помощи и позволять заботиться самое тяжёлое, особенно тем, кто привык тащить всё на себе.
Октябрь в этот раз выдался прозрачным, рябиновым, с багряными листьями на сиреневых клёнах. Грибов не было вовсе засуха стояла страшная, но воздух звенел свежестью.
Авдотья Петровна сидела на скамейке дачного домика под Киевом, смотрела, как Алёша строит город из мокрого песка.
Последние лучи солнца, умиротворённость.
Марина подошла, обняла мать, прижалась к ней щекой.
Как странно… Никуда не спешить, просто быть и не ждать беды… прошептала Авдотья.
Мама, это не старость. Просто жизнь меняется, новая глава… улыбнулась Марина.
Когда Александр уезжает? Пирогов бы собрать ему…
Успеешь. Просто отдохни немного. Мамочка, отдыхать тоже надо уметь… засмеялась Марина.
Я к Алёше, плащ ему принесу… отозвалась Авдотья, зябко подтягивая кофту. Алёша обернулся, побежал ей навстречу.
Марина хотела бы, чтобы этот миг длился вечно даже воздух казался особенным, солнце пряталось за золотыми листьями, а внук смеялся на всю округу…
Бабушка, ты теперь умеешь петь колыбельные? Ты в больнице научилась? удивился Алёша, когда вечером Авдотья загудела ему под нос старинную песню.
Наверное, да… Хорошо получается? смущённо переспросила бабушка.
Очень хорошо, пой ещё! Алёша прижался к её руке.
Он почему-то знал: теперь всё обязательно будет хорошо.
Люди совсем не пауки, уверенно подумала Марина, они просто не могут быть одни, разве что очень уж напуганы. Ядвига Михайловна теперь тоже писала ей с мамой длинные настоящие письма строгие, важные, ругала всех, но в конце всегда просила прощения… Потому что на самом деле одной страшно, только вместе жить легче, теплее, ради кого-то заботиться есть смысл. А заботы и дела пусть не отнимают друг у друга пусть останется время и для теплых объятийВечером, когда над садом медленно опускалась прохладная туманная дымка, Марина стояла у окна дачного дома, смотрела, как Авдотья Петровна неспешно ведёт Алёшу к укрытому дивану, где теперь ребёнка обязательно ждал короткий, но ласковый сон под тихую колыбельную. Александр возился на веранде, в руках две чашки чая, и Марина уловила, что больше не чувствует тревоги, не ждёт ударов судьбы из-за угла: теперь было кому встречать беду всем вместе.
Алёша из-под покрывала затихал, и в самодельной тишине ясно слышался мамин голос сильный и дрожащий, как у любой матери, впервые учившейся нежности не из книг, не из фильмов, а из собственных ошибок. Слова незнакомой, до боли правдивой старой песенки лились по комнате: «Ты не бойся темноты, рядом мама, бабушка и папа всё, что нужно для мечты»
Марина вдруг поняла: самое главное не отталкивать руку, протянутую тебе, не бояться опереться на плечо даже того, кто бывает несовершенен. Потому что любовь обыкновенная, уставшая, порой колючая всегда живёт там, где есть место прощению и заботе.
Из сада пахло свежим сеном и яблоками. За забором кто-то неторопливо пел: то ли сосед, то ли ветер приносил далёкую знакомую мелодию. В этом хрупком мгновении Марина вдруг ощутила: детство её сына, старость её матери, забота мужа и собственные слёзы всё переплелось в одну незамысловатую, крепкую колыбельную, где каждый ищет свой дом, чтобы не замерзнуть в темноте.
Марина тихо прикрыла дверь, взглянула на спящую семью и впервые за много лет позволила себе просто поплакать от счастья.
