Человек человеку
Из открытого настежь окна пахло стылой сыростью, въедливым дымом от тлеющих кленовых листьев, и тем сложным осенним унынием, что опускается в конце октября на старую Москву густым туманом будто нависает низко над куполами и заставляет людей чаще вздыхать, жаться вокруг плиты на кухне, закутываться в тёплый фланелевый халат и пить крепкий, сладкий чай, обнимая ладонями выгоревшую пузатую кружку.
Все ждали первого снега. Как будто это что-то новое, чудо, спасение. Хотя понятно, что снег каждый год себе на уме, наскучивает он быстро, тает, чавкает под обувью, мешает ездить. А всё равно ждут его как избавления. Ну хоть бы от этих чёрных причудливых ветвей старого вяза, что стонет под окном Вари тёмных, как руки мертвеца, от мерзкой сырости, насморка и кашля.
Варя с детства знала: придёт мороз всё пройдёт. Это ей внушила мать, Мария Семёновна.
Смеются надо мной, а я верю, улыбалась мать. Когда дожди и ненастье всё валится из рук! К людям зайдёшь, а посмотришь им в глаза только тоска, только усталость. Разговоришь, развеселишь а в них будто пустота. “Скучно, Мария Семёновна! Что вы нас утешаете зря…” А вот снег пойдёт словно просыпаются люди, оживают. Протянули межсезонье, пережили. До весны дотянем!
Мария Семёновна была участковым врачом, всех соседей знала назубок: кто с кем роднится, кто чем живёт, у кого где болит. Вот, например, «сердечник» Герасим Иванович жил один, вдовец, но была у него дочка Люба, строгая и сдержанная, как в шинели застёгнутая. Почему шинель Варе всегда чудилось, что мать так видела женщин, чьё сердце напряжено воинской тревогой. Когда Люба приходила к Герасиму Ивановичу напряжена, быстра, ни на что не отвлекается, брови хмурит. Варя догадывалась: это не значит, что она не любит отца, как раз потому она и держит себя в ежовых рукавицах чтобы не сойти с ума от тревоги. Она раздражённо отмахивалась от отцовских извинений:
Вот, Люба, опять я тебя тревожу, хлопочу, прости, что беспокою…
Люба с испугом и виноватостью смотрела на Марию Семёновну:
Вы не подумайте, мне не трудно приезжать! Я отца люблю, правда! Просто муж всё не принимает они ссорятся, я приезжаю, когда муж на работе. Ну, вы понимаете…
Понимаю, улыбалась врач. Тебе тяжко, а тут декабрист у вас вон как зацвёл! Аж розовый весь! Красота, гляжу и радуюсь. От мамы ещё цветок остался?
Да, кивала Люба рассеянно. Он для папы как семейная реликвия… Боюсь, зачахнет, старый совсем…
Женщины переглядывались: знают, что любой, даже самый старый цветок, держится дольше стариков но слова об этом не говорили, переходили в комнату, где на диване в клетчатой рубашке и шлёпанцах сидел Герасим Иванович, ладони сложены на дрожащих коленях. Всё он понимает! Врач делает свою работу, дочь как прислуга при больном, а сам уже ничего от жизни не ждёт…
Что ж вы себя хороните, а? нарочито бодро гремела Мария Семёновна, громко, тепло. Дышите, будто вам пятнадцать! А пойдёмте-ка на концерт: мне билеты подарили, а я учёбу теперь тяну по вечерам, не выбраться А у нас завтра в Доме культуры постановка по Чехову! Любите Чехова?
И вот, Герасим Иванович будто воскресает блеск в глазах, живость, ортопедический поход к жизни отступает…
Люблю Но вы сами сходите, Мария Семёновна, как же
Не могу, занятие. Так что вас выручаю! Вот два билета. Люба, вы с отцом сходите?
А Люба плечами жмёт: строгий муж, домой нужно, ужин, да и не до концертов ей
Люба Ивановна! Приведите отца минут за двадцать до начала, выставка там интересная, фотографии старой Москвы он любит ж улицы, дворы! Далеко не живёте, можно выбраться!
Для Любы это был целый подвиг каждая вылазка на сторону грозила тихим скандалом; муж не любил, когда она куда-то уходила, потом наказывал резкими словами, взглядом, иногда злобной вспышкой…
Почему же она с ним живёт? Варя знала: потому, что в своё время этот человек дал денег на спасение отца, на срочную операцию, когда надеяться на бесплатную медицину времени не было. Муж Любы Пётр широкоплечий, с тяжелым взглядом, будто купил невесту вместе со всеми проблемами семьи. Она бы никогда не собрала такие рубли, а он выручал Теперь его собственность, никуда не деться. Это останется с ней навсегда…
Мария Семёновна в чужие судьбы не слишком лезла своих забот хватало. Вот и билеты эти Их дала давняя подруга, Валентина Павловна, специально для Марии и дочки Вари: она трудилась в том же Доме культуры, выкупила хорошие места хотела порадовать знала, что обе обожают театр. Но Мария как всегда отдала. Старому человеку и его несчастной дочери…
На следующий день Валентина позвонила с упрёками:
Зачем я по кассам бегала, за директором упрашивала, если ты билеты отдала?! Варя, наверное, тоже расстроилась
Варя не просто расстроилась ругала мать и опять жаловалась: будто пациенты для неё важнее собственной дочери.
Всегда, мама! Вот сколько себя помню у тебя сначала больные, потом я. Зачем я тебе? возмущалась Варя.
Ты видела хоть улыбку у Герасима Ивановича? перебила Мария Семёновна, сдержанно, чужим голосом.
Не до того мне! Ты почему так? возмущалась Валентина.
Так вернее, Валя Главное ведь, твои билеты сделали доброе дело. Не сердись, приезжай в воскресенье чай попить, венгерок напечь могу…
У Валентины характер был не злой просто жалко ей было Марию, с головой в хлопотах о других, про себя забывающую. Её хотела она на спектакль вытащить, отвлечь а Мария опять кому-то помогла!
Мария раздавала не только билеты и вещи Вари, и лекарства, сама относила или Варю отправляла, просила по пути зайти Не ко всем, нет только тем, кто по-настоящему нуждался.
Зачем, мама? бурчала Варя, всё чаще за тебя никто спасибо не скажет! Как само собой всё воспринимают. Или я должна? А у меня свои дела и вот, опять…
Бывало, кричала на мать: за то, что не пришла на её концерт, за то, что мчалась в больницу проводить пожилую Клавдию Михайловну до такси, за то, что всегда, всегда кто-то нужнее дочери. От обиды хлопнула дверью старый косяк отошел, доска упала, больно ударила Марию по ноге.
По заслугам, наверное, с горечью думала Мария Семёновна. Видимо, заслужила…
Мать непутёвая, Варя должна быть на первом месте Но ведь Варя молодая, здоровая, душа у неё крепкая, живёт не хуже других, а вот тем, что хуже, надо помогать. Может, когда всем станет легче и до себя очередь дойдёт, будет у неё время печь дочери пряники, заботиться, заставлять носить шарф Только вот когда?..
Варе уже двадцать шесть институт окончен, пошла по другой специальности клялась, что медицину видеть не хочет. Дома бывает редко, у самой жизнь расписана по часам. А мать всё «сходи, купи, отнеси, проведай, ты же здорова, тебе легко, а им нужно»
Герасим Иванович ещё живёт, хотя совсем уж стар. Его дочь, Люба, по-прежнему как тень: замужем ради выгоды, выйти не решается, от отца уже и вовсе отдалилась…
Варя злилась и на мать, и за мать. Было обидно.
Но сегодня ей было страшно. Маму увезли прямо с работы, сердце Варе позвонила Валентина: случилось всё при ней.
Варя, не бойся, я успела подхватить её, держалась В пятую отвезли, это ближе. Ты только не волнуйся
Всё потому, что вы довели! Бегала по соседям, ни минуты покоя, вот и Варя утерла слёзы и сорвалась с места.
На работе Варю встретил шеф, Михаил Михайлович.
Вам нужно уйти? Идите, конечно. Машину дать?
Варя замотала головой: нет, сама, пешком.
Долго ждала на остановке не могла сидеть, дошла пешком до больницы, выстояла очередь на проходной
К кому? В какую палату? Когда поступила? спрашивали сухо, записывали что-то. Проходите.
В регистратуре искали по спискам, наконец нашли: реанимация. Дарья Тимофеевна, администратор, узнав фамилию, сама вывела Варю в коридор.
Понимаете Мать у меня врач, всю себя растратила на других, а зачем?! рыдала Варя. Ей бы до шестидесяти хотя бы дожить
Мне муж скорая, вдруг сказала Дарья Тимофеевна. Работа как смерть. Настоящий фельдшер, спасает. И я раньше злилась, ругалась. А потом поняла: где граница? Если любишь не бросишь. Всех не выручишь, себя не заберечь… Идите, Варя, поднимайтесь поговорите с врачом, третья палата.
Варя, считая ступеньки если не собьётся, то всё будет хорошо, вскарабкалась наверх На лестничной площадке в темноте стояла Люба, у окна печальная, притихшая. Познала Варю сразу.
У вас беда, да? тихо спросила она.
Да прошептала Варя.
У меня тоже. Отец тут
Женщины замолчали, смотрели в окно, где уже сыпал снег, тусклый под фонарями.
Вдруг в коридоре раздался мужской громкий голос Пётр, муж Любы, злобно хватал её за локоть:
Опять? Ты опять у старика? Домой быстро! Не позволю!
Врачи и медсёстры сделали ему замечание, санитары вывели.
Я не уйду от него только потому, что стыдно, с горькой усмешкой сказала Люба. Он нас однажды выручил А теперь я никто без него… Не выживу одна.
Они стояли у огромного окна, сквозь витражи вдруг ударил жёлтый луч, пробежал по кафелю. Варя смотрела и думала: неужели так мама переживает за каждого как Варя сейчас за неё, как Люба за отца? Не может быть
Вскоре их подняли к врачам. Еще ночь в памяти причудливым пятном. Варю проводили домой, а Люба потерялась где-то по дороге
…И вот теперь, в глухой московской ночи, Варя сидит у раскрытого окна на холодной кухне: чашка с недопитым чаем, полная пепельница. Надо бы убрать, занавесить окно мама вернётся, а дома такой беспорядок… Но тело не слушается, не хочется ничего.
А если Как теперь жить, если матери не станет? Мама умела радовать пустяка, умела зажечь улыбку а Варя всегда отдельно, в стороне, в своей жизни, в своей мятущейся тоске…
Мама, пожалуйста Ты только не уходи, я ещё не готова ну хоть раз подумай обо мне Варя зарыдала, размазывая слёзы, не умея плакать красиво, а только по-детски и беспомощно всерьёз.
Позвонил телефон.
Варя? Это Михаил Михайлович извините, что так поздно. Как мама? Что говорят врачи? Может, нужна помощь?
Варя удивилась, забыла о слезах.
Михаил Михайлович? Я думала, вы ещё на работе
Нет, дома Всё думаю, как вы там Тяжело, понимаю, если что я рядом. Приехать к вам?
Он говорил ласково, без начальственного напора, по-дружески и Варе стало легче.
Он на кухне сварил чай с мёдом и лимоном, велел сесть в кресло, закрыть окно. Высокий, тощий, всегда в джинсах; летом на велосипеде, зимой всех звал кататься на санках Умеет зажечь уют и радость в самом тоскливом дне. Варя уважала его наверное, все женщины в отделе неравнодушны были.
Что там за окном? шутливо спросил он. Темно? А вот и нет: снег идёт! Завтра растаeт, слякотно будет, но всё же лучше так бело, как в сказке
Мама всегда говорила: снег всё переменит к лучшему. Варя прислонилась к стеклу, смотрит и впервые верит.
Утром она проснулась от звонка.
Варвара Герасимовна? женский голос в трубке. Мама пришла в себя, приезжайте, нужна ваша поддержка, я скажу, что можно принести…
Варя что-то шептала, записывала, радовалась и плакала одновременно. А снег всё шёл, шёл и не думал таять, ложился белым как новая надежда, как новая жизнь…
Года через два Варя вспоминала: тогда она впервые поняла, как нужен человеку человек, чтобы идти дальше. Михаил Михайлович стал её мужем; мама поправилась, нянчила первого внука, а Люба всё-таки решилась на перемены, ушла от Петра, а сын её родился с такими же синими глазами, как у Герасима Ивановича…
Человеку нужен человек. Без этого не прожить.
