Жизнь Люси
Часто я вспоминаю, как Люся приходила на Ваганьковское кладбище в Москве.
Вечно с тяжёлой авоськой за плечом, она выходила на остановке, оглядывалась по сторонам, поправляла неизменный серый беретик. Потом тихо ступала под старыми арками ворот, медленно шла вглубь морозного или дождливого кладбища, пересчитывая аллеи по ровной дорожке. Повернув вправо, шагала между заросшими застенчивыми уголками заброшенных могил, иногда останавливалась, ставила сумку на холодную землю, поправляла чужие цветы, поднимала опрокинутые стеклянные лампадки, всплескивала руками и тихо вздыхала.
У Люси были тонкие, по-зимнему прозрачные черты лица, глаза глубокие, русые брови чистая, особенная красота. Она себя не ценила, всегда сутулилась, подбирала плечи, словно нарочно старалась уменьшиться, стать совсем незаметной.
Одежда на ней была простая, малозаметная, в глазах соседок по общежитию обыкновенная. Ещё бы, зарплаты в рублях никогда не хватало, чтобы нарядиться как столичные барышни.
Про замужество не было и речи. За её спиной, пока Люся скромно мылась в бане, бабы перешёптывались:
Кто её выберет? сокрушалась Анна Ивановна, дворовая, бывалая. Даже добрые смотрели с жалостью, а некоторые, странное дело, и с завистью… Чему завидовать? Душа, что ли, счастья даст? Или это молодость когда есть надежда, что всё только начинается?
Заканчивалась смена в хлебопекарне оттепель стояла между печами, сладко пахло дрожжами и свежим горячим батоном. Работницы быстро намывались, растирая морщинистые, натруженные ноги, натирали лица пудрой из пластиковых коробочек и улетали кто по делам, кто на рынок, кто на свидание. Только Люся ровно шла домой.
В её руках ключи от своей однокомнатной квартиры старенькие обои, окно, выходящее на стену соседней школы. Ну и что, пусть не видно ни берёз, ни неба главное, свои стены, свой угол, спокойно и тихо.
По утрам делала зарядку: размахивала руками, приседала, а позвоночник, как нитка бус под старым халатом, выступал под кожей.
Потом спешила чай, хлеб с вареньем и на работу. После училища Люсе повезло: устроилась пекарем на московский хлебозавод.
Женщины в цехе её дразнили, Ну что ты, тихоня? С нами держись, здесь все свои. Семья, считай!
Она отмалчивалась, работала рядом, но стояла особняком, не таила зла, ни с кем ругани не заводила.
Люся! Пойдём в кафешку, у Иры день рождения. Потанцуем! завлекала её Рая, глядя на старенькие часы.
Люся кивала, Спасибо. Нет времени, дела, и уходила, оставляя женщин смеяться в след.
Господи, некогда ей! сокрушалась Рая, а кто-то за её спиной шептал:
Парень-то есть у тебя хоть? Или и не было?
Не ваше дело, ещё тише отвечала Люся.
И правда никого у неё не было.
Ну и что ты кусаешься, сердилась Рая. Помочь хотим. Мы знаем, что ты детдомовская ласка чужда
У меня родители были, Люся смотрела прямо, не смелым, но честным взглядом. О нас вы ничего не знаете. Никто мне не нужен.
Рая, вдруг задетая, обиделась, сама не поймёт почему.
Вечером, промокшая под пронизывающим осенним дождём, Люся возвращалась к себе, часами отогревалась под горячим московским душем и засыпала, зная: завтра выходной, поедет к своим туда.
Проходила по раскисшей московской земле, ставила свою сумку, доставала платочек, вытирала фотографии суровый мужчина в форме с сединой у висков, и женщина с нежным лицом, не улыбающаяся никогда.
Фотографии аккуратно подписаны «Денисов А.Ю., Денисова Г.П.».
Ставила перчатки, очищала гнилые цветы, убирала мокрые листья.
Потом шла к песку надо подсыпать, низинка, вода стоит. Песок набирала в старое ведёрко, тащила тяжёлое, вода капала с мокрой куртки, беретка облепила лоб.
Ручка врезалась в ногу, чулки порвались, тонкая струя крови медленно бежала по коже.
Мысленно «Потом обработаю, не до того».
Песок аккуратно рассыпала по могилке, очищала землю, чтобы и семечка потом не осталось, так её приучили. Не для мышей и для красоты. Для себя и для памяти.
Вам так лучше, правда? шептала она. Промокла вся, песок тяжелый Извините.
И шла рассказ о работе, о Рае, о квартире:
Мама, я поваренную книгу купила Учиться буду! Для гостей. Нет, водку пить не станем, посуду бить не будем
Вдруг всхлипнула. То ли от усталости, то ли от одиночества.
Кто-то хлопнул по плечу.
Рая?
Раиса Тимофеевна, напыщенная и уставшая, обернулась, смотрит зло, потом мягко вздыхает:
Эх, ты, детдомовская! Квартиру тебе дали, а нам с Аней и Томкой уж пять лет ждать!
Почему вы на меня сердитесь?
Я к тёте пришла. Под берёзами она лежит. Злая была, суровая, но родная кровь. Взяла меня, вырастила
Потом Рая начинает свой рассказ: родилась без матери, отец ушёл, тётка забрала, воспитала, а потом квартиру забрал отец.
Я в общаге. Но я к ней хожу так принято.
Вы не любили её. Зачем тогда приходить?
Ты тоже, не из их семьи, а ходишь
Мне их жалко, выдыхает Люся. Женщина красивая, собаку выводила, таксу шоколадную. Я думала: вот бы это была моя мама. Глупо, но так хотелось
Ты сильная, Люся, вдруг тепло говорит Рая, сама научилась быть одна. Я без присмотра не могу.
Смеются, делятся, кто как рос, кто чем живёт. Раиса достаёт сигарету промокла коробка Потом автобус обратно.
Я грубая, бурчит Рая. За это меня тётка не любила
А ты красивая, наивно отдаёт комплимент Люся. Обе улыбаются.
***
Тогда в родильном отделении московской больницы было сыро и снежно. Вместе со свежей новорожденной врач грубо бросила Галине Павловне, военной жене: «Девочка у вас!»
Галочка родила тихо, сама не понимая реветь или смеяться. Муж, Антон Юрьевич, стоял в коридоре; неуважительно поздоровался, быстро убежал.
Мужчинам только бы не мучиться, ворчали санитарки, всё на плечах женщины.
Антон Джурьевич давно остыл к жене, да и узнал после её санаторной поездки ждёт ребёнка не от него. Был важен не личный позор, а служба чтобы ни один слух не прошёл по Москве.
Галочка плакала. Девочка беспомощная, маленькая вцепилась в грудь А муж велел отказаться: «В детдом. Приказ!»
Галина подписала бумагу. На следующий день приёмная медсестра забрала малышку. Имя записали Людмила.
Антон отпустил Галю по-тихому, в анкетах писал: «Первая беременность недоношенный, невыжила». Через пару лет у Денисовых родился сын, законный, статский.
Люсю никто не искал.
***
Раисе тоже досталось с детства жила у тётки, в общежитии, потом росла сама, с чужими всегда рядом. Но её воспитывала горькая Валентина Петровна сестра матери. Валентина устала, злилась на всё, но приютила девочку после смерти матери и бегства отца. Жила для Раи, квартиру оставила по совести Вадику мужу сестры. Любила, но никогда не признавалась.
А Люся росла среди детдомовских подруг. Её душа всегда была открыта и доброте, и одиночеству.
***
Сейчас же, в дождливую осень, едут в одном автобусе две московские сироты, не зная, как много их объединяет.
И странно вспомнить через годы именно Денисовы когда-то отказались от Люси, а теперь она всю память свою им отдаёт. Всё к ним ходила, пока сын не прогнал.
А Раиса, теперь уже взрослая, стыдливой походкой, наконец переступила порог маленькой Люськиной квартиры по-русски:
Давай хоть картошечки принесу. Чего с пустыми руками?
Да перестань, ты сама маркой, никакой картошки, простынешь! Идём! Я всё приготовлю, у меня есть новая поваренная книга!
Смех, запах жареного лука, яичницы и сала в такой тёплой русской кухне, двум девушкам, потерянным, но ожившим, всё впервые: первые гости, первая еда, первая дружба.
Люсь, а я замуж выхожу скажет Рая через годы с волнением.
Райка! Радость-то какая! Счастья тебе! Люся закружится по маленькой кухне в сшитом руками подруге платье, с новой жизнью перед собой.
И всё, что мешало, растворится будто и не было. Ни сиротства, ни строгого прошлого, ни чужих упрёков.
Дружба и вера в будущее останутся с ними навсегда.
