Ивушки, вы мои ивушки…
Алло, поликлиника? Как и договаривались, отправляйте медсестру в Администрацию. К Никитиной зайдём. Уж подъезжают… из военкомата.
Сашу Никитину знало всё село и стар, и млад. Звали её по-простому Сашенька, хоть ей и было уже сорок с хвостиком. Родом она была из этих мест, в детстве бегала по тем же улочкам, что и все мы. Была замужем, да не сложилась семейная жизнь вернулась она от мужа к родителям. С лучиком надежды и сыночком своим, Пашкой.
Один за другим ушли отец с матерью, а Саша так и осталась одна замуж не вышла, всю себя отдала сыну. Работала она в нашем детском саду воспитательницей потому-то её и знали все. Да и характер у неё был покладистый, светлый.
Но и певунья из неё была знатная! С младших классов в хоре солировала, а потом, когда годы наложили свои заботы, пела лишь для себя и сына. Любила петь матери на радость и сама мать просила ту самую “Во поле берёза стояла…”. Пела Сашенька на радостях и в грусти, бывало, что даже в прощальный день матери вышла во двор, полным людей, и тихо протянула: “Во поле бе-ре-ё-за сто-оя-ла…”
Плакали все, кто был на дворе…
Дом родительский стоял у самой речушки, что несла воды в кудреватые кусты напротив. И как только пригревало весеннее солнце, первыми на талой земле зеленели ивы точно усыпанная золотом бахрома. Уж как цвели тогда ивушки!
Под теми ивами Сашенька с девчонками много детских лет провела: тропинка склизкая, вся в грязи, а их разве удержишь? Под одной ивой ветви к земле устроили там “домик”. Днями пропадали на речке матери звали, никто не отзывался…
Подросла Саша, и песню одну услышала с того дня закрепилась она за душой. Да и самой казалось про неё та песня: “Ивушки вы, ивушки… Деревца зелёные…” Слова в толстую, списанную тетрадку переписала, с тех пор это её песня.
Сама одна стеснялась петь, потому к ансамблю присоединилась, а молодая директорша Дома культуры подметила таланты так Саша и запела опять, уже со сцены.
Ох, мам, вы с этим ансамблем по всей округе уж поездили, полушутя, но не скрывая гордости, поддразнивал Пашка.
Жизнь не баловала, трудностей хватало. Как-то особенно тяжело пришло денег в обрез, на душе пусто, да Пашка в школе подрался. Сидела ночью в своей комнате, слёзы лила. А сын подсел, голову ей на бедро уронил, обнял:
Мама, ну что ты…
Да что же я за мать такая…ничего путного не могу…
Ты у меня лучшая. Я счастливый ты у меня есть…
От слов тех будто легче становилось. И вдруг Пашка сам запел впервые:
У крыльца высокого… встретила я сокола…
Саша всхлипнула, поддержала голосом, и за ночь они вдвоём песню переделали. Оставили там надежду:
Лодочка качается, к берегу причалится, любовь не кончается…
***
Когда сына в армию забрали тяжко было Саше. Телефон молчал. Позвонила в часть, командир сказал всё хорошо, Никитин служит, здоров. По выходным Паша звонил бодрый, весёлый… а еще чаще, как вскоре поняла Саша, звонил соседке, Наташе.
Наташа прибежит, новости принесёт, разговор душевный и на сердце матери легче, что ждёт парня родная девчонка.
Смирилась Саша. Тут Паша и контракт подписал меж тем:
Мам, решено служу дальше, пойду на сержанта. Помогу деньгами, не волнуйся…
А Наташа?
Мы советовались, всё у нас впереди, мам.
Годы шли, материнскую тоску приходилось в сердце убирать как без неё…
А что в части случилось не знала Саша, и Наташа не сказала. Уже потом выяснилось: попал взвод в засаду, Паша пропал. Только не в числе погибших.
***
Алло, поликлиника? Как и просили, отправьте медсестру, голос у Саши каждый раз дрожал, когда пересказывала она те звонки.
Со смены еле дошла до дома. Устала. Готовились к Дню защиты детей, планы, хлопоты… Думала прилечь в дверь настойчиво, сильно. Кашель мужской. Выглянула: за дверью председатель сельсовета, военный, Наташа с матерью, друг Пашки Серёжа.
Сердце у Саши оборвалось.
Сашенька, ты не бойся, к ней поспешила медсестра.
Он не погиб. Просто пропал, вставила, перебив молчание, мама Наташи, Раиса.
Военный кивает: среди погибших не нашли может жив. Десять дней, как пропал. Бывает.
Сергей повторял: “Живой, тёт Саш…”
Саше укол поставили. Наташа осталась, но ночь ушла. Саша к иконам молиться, не умея, шепчет, поёт вполголоса.
Утром та же боль: всё, как прежде и дом, и ивы, а сына нет. Звонила военкомату, друзьям, Наташе. Не вынесла поехала в военкомат, выпытывать.
Толку мало говорят: мало времени прошло… Как мало?! Две недели!
Вернулась и мученье, и в больницу попала лекарствами быту не излечить…
Звонок. Наташа.
Тётя Саш… Вот фотку прислали. Посмотрите только не волнуйтесь. Кажется, не Пашка, но вы гляньте…
Открыла Саша фото юноша на кровати, голова в бинтах, половина лица в синяках, трубка в рту. Глаза закрыты.
Где он?! Уже звонила Наташе.
Нашли фото в сети: “Ищем родственников бойца”. Документов нет, жетона нет, в бессознательном состоянии. Кто-то передал знакомым Сергея.
Мы ищем, тётя Саш. Но никто не знает, где он… Фото разошлось, а источник потерян.
В палате две соседки смотрят с ней в телефон:
Узнать тут разве можно… Не видно.
Это мой сын. Я поеду по госпиталям, собрала сумку, пошла.
***
Поездка в госпиталь к югу безрезультатно. Фотографию везде узнавали, но мальчика такого не было. Везде ей советовали: “Успокойтесь, проверьте, мало ли таких фото… мошенники в сети не дремлют!”
В другом городе сказали, что операцию такую сложно перепутать на фото, мол, волосы остались, а после трепанации бреют всё.
Саша угрюмо вышла под тёплый дождь, побрела на вокзал.
Но сил уже не было. На перроне молодёжь помогла: водой напоила, билет в Краснодар взяла, фото всем разослали по своим каналам не побоялась Саша уже доверяться, но всё было впустую.
А тут звонок:
Это Вика, с вокзала. Парень на фото в Москве, в главном военном госпитале на Щукинской. Говорят, память потерял, а палату назвали третий этаж.
Саша уже собиралась ехать позвонила Наташе. Та настояла: вместе, билет купили, поехали вдвоём. На московском перроне встретились обнялись тепло, плакала от радости.
В Москве встретили хорошо: нашли волонтёра, тот сразу направил к врачу. Доктор выслушал, кивнув:
Да, был тут такой, но перевели в Питер, к нейрохирургам тяжёлый случай, но спасён.
Я бы хоть на край света, если шанс есть, сказала Сашенька.
И вот едут они в Петербург с появившейся надеждой. По дороге Саша задремала снилось ей, как идёт она с Пашкой по берегу, ивы колышутся, весенний ветер веет, а она поёт ему тихую песню «Ивушки…»
В госпитале опять ожидание. В душе смятение: если не он? А вдруг он…
Наконец, вызвали: «К безымянному больному кто?»
Врач, Светлана Павловна, объяснила тяжёлая травма, впереди, может, не одна операция, а память ещё не вернулась.
Только без истерик говорит, не прерываясь, выдыхайте.
В палате два человека. Сашенька сразу не узнала худой, осунувшийся, лежит. Сделала шаг. Нет не её сын… Не он…
А потом увидела какой-то локон у виска, навсегда характерная линия брови, маленькая отметина. Он.
Паша глядел в окно, но когда мать заговорила, он будто стал слушать. Катя не выдержала выбежала из палаты.
Саша села рядом, взяла за руку:
Привет, мой дорогой. Всё хорошо теперь, всё будет. Катя тут, Серёга ждёт, твой Максик во дворе тоскует. Всё у нас будет, только выздоравливай.
Светлана Павловна внимательно наблюдала: “Говорите, пойте, вспоминайте детские годы, самое родное…”
Саша тихонько запела знакомую с детства песню. Певучо, мягко:
Ивушки вы, ивушки, деревца зелёные, что же вы наделали вы в любовь поверили…
Паша вдруг повёл глазами искал, откуда голос матери. Слеза по щеке. Беззвучно шепчет: “Мама…”
Саша чуть не плакала:
Я, сынок. Я, Паша…
Пойте ещё, шёпотом попросила врач.
Саша пела, а сын губами едва водил беззвучно подпевал любимую детскую мелодию.
Вот так мы и пели за ночь, о том, как лодочка качается, любовь к берегу причалит и никогда не кончается…