Ты мой сын.
А гостиница у вас есть?
Не-а, гостиницы нет, ответили ему на вокзале. А вы идите прямо по базарной площади, а там увидите Дом для приезжих.
Первые впечатления от городка были как сквозь мутное стекло. Всё здесь таилось среди лесов да болот. Узкая железная нитка связывала его с областным центром, как телефонный провод между двумя снами.
Ивана Петрова, журналиста из Киева, направили сюда по газетной линии проверить, как идут дела на торфяных разработках. В этом районе после осушки земли отлично росла капуста: огромные запасы для колхоза. Но дело было не только в урожаях Иван, куда б ни ехал, всюду пытался выкопать что-то еще, что-то ускользающее, как сон сквозь пальцы.
В Доме для приезжих его встретила круглолицая добродушная Марья, хозяйка с ласковыми глазами. Вся она была тёплой, плотной как медвежье объятие ранней осени.
Комнаты хоть ложкой ешь, сказала она. Летом охотники да грибники набегают, тогда ни салфетки свободной, ни подушки. А сейчас вот, выбирайте любую.
Комната была крохотной, одиночной, по-украински зеленовато-сероватой. Иван разложился привычно, по-дорожному перекусил, глядя невидящим взглядом в окно: дождь стонал по стеклу, деревянные домишки сбивались в кучки, как мокрые воробьи. Всё будто взвалено друг на друга сараи, киоски, заборы вросшие в землю, двери со скрипом просились внутрь.
Он вспоминал Киев свою квартиру с берёзовыми полками, комодом привезённым с ярмарки в Черновцах, с вышивками и резьбой на стенах. Всё там дышало деревней, но не настоящей, а будто из волшебного сна, где всё чуть легче и прозрачнее, чем наяву.
Здесь был другой сон сырые доски, проржавевшие замки, безлюдные лавки с ценами, так малыми, что казались написанными не гривнами, а песчинками.
Жил Иван порядочно: не бедно, не скучно выпивал по вечерам в кругу таких же журналистов-скитальцев, отдыхал на Днепре, бывали у него и романы, но только так, слегка, чтобы немного согреться вечером.
Была у него дочка как водяная лилия: двенадцать лет, а уже чужая. Он об этом не тосковал такова жизнь. Жениться во второй раз не хотел, свободная жизнь устраивала полностью.
На следующий день он пошёл к председателю исполкома. Тот был молод, свеж, глазищи как у весеннего жеребёнка. Очень радовался: рассказывал с жаром о капусте, о планах, о людях.
К Протасову сходите. Юрий Анатольевич, историк наш и депутат. Живёт недалеко, на Лесной, дом с белыми ажурными наличниками просто кружево. Кто угодно подскажет.
Потом Иван поехал в колхоз, поля выглядели уныло, во всём чувствовалась усталость конца сезона. Капусту разве это фотографировать? Работники были такие же сдержанные и немногословные, как осенняя вода.
Потом Иван вернулся к Марье, повалился на кровать сон повис вокруг, влажный, как старая хустка. Вечером полез искать тот зелёный кружевной дом.
Улица Лесная шла в сонную глубину, справа клены, налево тополя, поздние цветы мельтешили в палисадниках, шиповник, закат распухал над чёрной гривой леса. И тут будто детство мелькнуло, забытая тропка, сиреневые сумерки.
Дом Протасовых сразу нашёлся: резные наличники, яблони во дворе, тёмные сливы блестели у забора. Всё здесь было как-то крепко и укоренённо, будто сам сон боялся проснуться.
Учитель мастерил в сарае маленький дощатый заборчик.
Добро пожаловать, сказал он крепко, по-мужицки, вытирая руки.
В доме было уютно: герань на подоконнике, книжные полки к потолку, жёлтые цветы в банке. Картины белоствольные берёзы у тихой воды казалась знакомой, плечо вздрогнуло от неясного воспоминания.
Юрий был коренаст, седой, в старой рубашке, шерстяных носках-на-штаны, типичный сельский учитель в домашней шубе будней.
О народном промысле? улыбнулся он. На самом деле тут каждый лепит по памяти кто откуда что увидел, кто у кого чему перенял. С миру по нитке вся и мода.
Истории лились неспешно, как мёд в майскую ночь: казаки, князья, беглые крестьяне в лесах, старый Седельск возник из тумана веков, как лодка на рассвете.
Варенье попробуйте, угощал Юрий, жена волшебница.
Книга учителя настоящая сокровищница: вглядевшись в фото, Иван вдруг застыл худой существо с ясными глазами, на завалинке, топор в руке на смех… как сам в том времени, когда всё только началось.
Это сын мой, Лёшка, пояснил Юрий.
Долго ещё тёк разговор. Ивану было хорошо: тепло, лампа, книжки будто не рабочий визит, а возвращение домой куда ждут.
Утром, солнце легло малиновой полоской над кроватью, Иван собрался вновь, зарядил пленку, двинул к Протасовым.
На дворе лопаты, грабли, из сада женщина в белой косынке, двое мальчиков, всё кружится и плывёт, будто сцена вырезанная из старого фильма.
В пять встали, перекопать надо, дети помогают, объяснил Юрий, смывая грязь под краном.
В доме густой пар, гулкая посуда, запах свежих оладий, самовар шипит, легко и вкусно завтракали все вместе.
Знакомьтесь, моя жена Анна. Иван журналист.
Он взглянул… и время скользнуло память вдруг моргнула, мир начал плавиться, звуки накатывали изнутри. Он мыл и мыл руки, а дуло кран словно дыхание прошлого, безумно далёкого и настоящего.
Анна… Та самая. Она стала шире, плавнее, но движения всё те же вроде бы медленные, а всё успевает. Коса распущена, голос твёрдый, спокойный. А мальчик Лёшка похож на Ивана, как зеркальный водяной отпечаток. А ведь имя-то ейное…
Добрейший завтрак, разговоры об игроках, поездке детей в Киев всё вокруг звякает-хохочет, жизнь течёт, как у кого-то, кого давно потерял.
Они с Юрием разговаривали вдвоём, и всё в доме свет, берёзы, картина с маслом казалось знакомым. Ивану даже завидно стало прочно, тепло, светло…
“Повезло,” сказал он Юрию. А сам думал: его ли это был сын? Его?..
Должно быть, она любила его если ребенка нарекла именем в его честь, не упрекнула, сделала частью своей жизни.
Он мечтал остаться в этом уюте, перебирая книги, слушая щелканье дров и тихий разговор хозяйки. Но был всего лишь гость, сонный прохожий.
Встретились снова на вокзале: дети, автобус, спортивные сумки всё сливалось меж звеньев шлагбаума, перон дрожал осенней дымкой.
Он приблизился к Анне, спросил вскользь, не тянет ли её назад, в большой город.
Конечно, тянет, улыбнулась она. Но иногда счастье живёт и здесь, если к нему привычен.
Дальше поездка в вагоне. Иван ждал, когда наступит момент говорить с сыном, прошлое и будущее столкнулись в коридоре сна.
В ночном тамбуре поезда Лёшка улыбнулся устало:
Я знаю, вы мой отец.
Мама всё рассказала, тихо сказал он. У меня есть ваша книжка.
И что ж, как тебе она?
Нормальная. Я сам свою жизнь выковываю, усмехнулся мальчик.
Лёшка ушёл через скрипучую дверь и словно сквозняк выдул из Ивана все слова, мысли, ожидания, под корку черепа вдулся холод одиночества.
В его голове гремели вагоны, и одновременно наступала странная, жидкая тишина. Ему захотелось звать, догнать, крикнуть: “Сынок!” Но стыд шил язык.
Он ушёл в свой купе, лёг и сердце, бурно и интенсивно, стучало ему по вискам, словно пытаясь напомнить: счастье это не пустота, а редкое ощущение, когда ничего не болит.
Что же привело его в этот город? Какой чудной, непостижимый смысл? Сон выплеснулся за грань воспоминания.
Оставалось только вспоминать: как когда-то он любил, как уехал и всё растаяло, будто не для него это было.
А в вечернем вагоне на верхней полке его сын смотрел в тёмное окно. Будет у него дом светлый, с цветами, любимое дело, родные люди. Он решил так, и в душе его дрожало сочувствие к этому одинокому, сквозному гостю своей жизни.
