Отчужденные
Ой, глядите! Гляньте… Там дитя! Ребёнок… Эй…, Виталий звал машиниста, рукой махал, а глаза не мог оторвать от этой странной картины за окном.
Он полулежал на потрескавшемся деревянном полу тепловоза, ноги спустив по ступеням в тёмную пустоту. Морозным ветром задувало брюки, щеки у печки пылали, как будто он переправлялся через облака невесомым драконом. Он будто отрывался от привычного: поля, как покрывала, берёзовые рощи, хвойные купола, все это убегало куда-то в сторону, как сон, который утром уже не вспомнишь.
Виталий-кочегар любил свой маневровый паровоз, что шевелился над Приднепровским краем. Здесь, за Днепром, на этом участке пути между Харьковом и Павлоградом, даже время текло иначе. Будто никуда не спешишь, а всё равно чего-то ждёшь, что-то готов вот-вот сделать, но не знаешь что.
На Барышевской подкинешь в топку, а пока сиди, бормотал старик машинист, Павел Александрович, у которого Виталий, несмотря на гарь и сажу, вызывал некую нежность этот одухотворённый взгляд, будто бы он и есть тот, кого ждало это чужое небо.
Виталию Павел был уважительно близок, но помощника машиниста Андрея терпеть не мог. Придирчивый, ухмыляющийся, улыбка змеиная и всё время что-то поучает, как учитель на переменке неприятен.
Давай покусаем что ли… Андрей уже ковырялся в своей жёлтой холщёвой сумке, вытаскивал газету, заедающуюся салом.
Павел сбоку тоже рюкзачок открыл. Виталий был не готов: засиделся на вокзале ночью, к поезду летел бегом, домой не заходил, еду не взял не до того было.
Тебе чего? Давай, зажуй кусок…, позвал Андрей, но Виталий лишь отмахнулся.
До смены ещё три с половиной часа, а в голове крутилась капуста, что тушилась вечером дома, и мысли о Галине соседке, вдове. В её глазах было что-то тревожное и навязчивое, от этого становилось тяжко на душе, как от сырого холода.
Поля, рощи за окном как цветные квадраты вышивки. Виталий облизал губы, слёзы от ветра, вспоминал Галину, почему-то становилось стыдно что-то там между ними такое нездоровое, будто червяк в яблоке.
И вдруг…
Ой, смотрите! Смотрите же! Там ребёнок! Эй… он снова окликнул Павла, рукой замахал.
За соснами, на выпуклом склоне, сидело дитя спина вполоборота, босые ноги вытянуты, голова вросла будто в плечи. Но шевеление головы всё-таки заметно живой!
Да где же? Что ты? Андрей навалился на окно, но лес уже поглотил детский силуэт.
Виталий подлетел к машинисту, дёрнул за трос гудка.
Сообщить надо, дядь Павел! Надо на Барышево сообщить, вдруг кто ищет!
Да ох, Витя… Чего переполох-то? проворчал Павел Александрович. Может, грибники, осенние бегают?
Нет, он один сидел. Ни матери, ни бабки не видно.
Мало ли кто ходит, отмахнулся Андрей. Везде в этих местах ходы-годы.
У Виталия внутри разгорался немой гнев гад был этот Андрей противный, не знал он слов, чтоб парировать. Объяснить бы, что видно мальчонка там не просто так, а заблудился, беда какая. И ведь на поезд смотрел, ждал будто.
Дядь Павел, спросите хоть на станции Барышево. Может, ищут мальца. Он ведь глазами на поезд упёрся, ждал помощи.
Да не трудно, время есть. Всё одно за водой там вставать.
Лязгом топки Виталий поочерёдно закатывал угольные куски, лицо в отблесках, воспоминания приходили как сон, в котором мальчик-петушок кукует закоченевший в углу.
***
Вить-каа! Вит-ка! Паразит! Ты коровы не напоил?! Ах ты ирод! мать выгоняла его за калитку, как мышь. Ему было лет шесть. Что-то грыз, там, в сарае ночевал: жевал ягоды, пил сырые яйца, голодуха.
Однажды мать раздела до исподнего, выставила босого на мороз, и он ревел, как бык, выдирал замёрзшую солому, чтоб хоть чем укрыться, а потом побежал к Марье, соседке. Знал: мать прибьёт, но всё же бежал.
В больницу отвезли, потом в детдом под Черкассами. Мать приезжала, рыдала, хотела забрать, а он косил глаза в пол, шарахался не пил мать, но злоба у неё такая, нервы лопнувшие. Так и жил сирота при живой мамке.
В детдоме долго привыкал. Прятался по шкафчикам лишь бы не было никого. Добрые были только няня Авдотья Филимоновна и учитель физики (ему казалось они призраки).
Потом руки стал отстаивать кулак вечно сбитый. Женщин никогда не бил, хоть его учительница литературы лупила за любую жалобу. Однажды донёс, что украла хлеб; она ногами, а он молчит нельзя женщину тронуть. В детдомовскую жизнь, как в старый сон, вспоминать не хотелось: бесконечный страх, тоска, от которой сахар кислее хрена.
Когда забрали работать на железную дорогу, поселили в общежитие, в комнате на десятерых. Спал на верхней полке с поломанным матрасом, но дышать стало легче свобода.
После армии перевели на узловую станцию Зеленодольская, на кочегарку. Комнатёнку дали, щель в стене, полы крысами изъедены, и всё же своё! Вот оно, счастье: дом!
Зеленодольская поселок станционный, простые домишки под шифером, школа, детсадик в брусовом домике, уличные фонари накренённые, как в сказке. А главное жизнь своя. Жить неумело, зато свой.
Соседка Галина, стрелочница, разведенка, сынишка Ваня. Строгая: «Ой, Виталик! Беги к диспетчеру, бери цемент, а то протянешь ноги». И приютила, и накормила, жаль менялась она то заманит, то выгонит, то лаской согреет, то презрение в глазах.
Жениться нам надо? брякнул он первой ночью.
Галина смеялась, как тёплая вода под ржавыми трубами.
От, чудной! Жениться! Кому ты нужен, дурачина… Посиди февраль не помрёшь, а потом вон, шагай. Деть мне не надо ещё одного!
Эта связь мятежная как вираж поезда, то холод, то жар, и самому тошно, что зависим от такой любви.
***
Паровоз перевалил холм мозаика домов, церковь, мостик через реку, чёрный ворон на телеграфном столбе. Приехали на Барышевскую.
Дядя Павел, узнаете? крикнул Виталий.
Дойду, буркнул тот.
Машинист и помощник ушли в диспетчерскую, Виталий взял жестяной чайник, будто огромный шлем, трусы перекинул через плечо и к водокачке побрёл, под вагонами прополз.
Вода обжигала руки, а мыло стекало по спине вместе с усталостью. Вернулся в будку, едва отдышался а уже возвращаются Павел с Андреем, спешно: перегружена станция, надо маневрировать.
Узнали про ребёнка? спросил Виталий.
Да забудь, работы навалом! кричал Андрей.
Виталий только губы сжал. Эта суета металлическая, свистки, толкотня снова толчёт его, как толокно в чугунке.
Пока возились с составом, Виталий опять к Павлу:
Дядя Павел, а посадите меня на сто тридцать восьмом километре. Я успею на маршрутку, накину через лес… Посмотрю, вдруг ребёнка надо вытаскивать.
Слово за слово, Павел махнул рукой, но дал бутерброд.
На тебе не пропадёшь.
Андрей ворчал в спину, что всё это глупости.
Вовал паровоз, белые клубы дыма, грохот под колесами выкинул Виталия на спутанную траву у насыпи, и был он вдруг один, в тишине, где сверчки стирают нехоженую дорогу.
Шёл по шпалам. Место помнил: скошенный склон, упавшая сосна, вымята трава следы. Долго звал: «Эй!», эхом отвечал только ветер, ни души, только синяя тень заката. Но примята хвоя да палочка значит, был тут кто-то.
Стал спускаться в ущелье, поле переходить и вдруг из камышей выныривает фигурка мотылька…
Девчонка. Без обуви, в серой растянутой кофте, а платок с плеча свисает. Пожалуй, пила воду из ручья, теперь смотрит, будто приснившаяся и непонятно, чья.
Во! Вот кого я искал! Ты чего тут делаешь? Потерялась? рассмеялся Виталий, но девочка тронула траву носком и собралась бежать вдоль реки.
Не бойся, я тебя домой отвезу. Догнал, взял за запястье, согрел ладонь пальчики ледяные, стопы промокшие, губы синеватые.
Как тогда в детстве грел свои ступни, так теперь грел её. Носки свои ей натянул до колен. Подарил кусок хлеба с салом, она его впивалась, жевала, как зверёк, упавший кусок вместе с травой в рот всунула. По привычке подвинул ладонь под крошки, она крошки тоже согрела.
Хватит тебе нельзя сразу много. Теперь он знал это точно.
Сумку полоснул, сделал из ремня повязку, чтоб носки не спадали. Чуть прошлись сами, чуть нёс на руках. Молчит ни слова, ни улыбки, только испуганные тени в глазах.
Эй, спрыгивай на закукорки, командовал, как помнил по детдому, и девочка влезла на спину.
Когда дошли до поля, увидели деревню. Постучались в калитку хозяйка, Светлана, доброе лицо, хрюшки хрюкают за спиной. Девочку уложили на лавку, дали суп, от усталости заснула с ложкой во рту. Виталий тоже дремал, прижавшись к раскалённой печке.
Проснулся от хлопка двери. Старуха вошла, седая коса, глядела долго и молча. Говорит:
Её эта девочка. Из Покровской. Там уже три дома всего, баба одна осталась, мать бросила.
Как туда попасть? спросил Виталий.
Местный парень Витек вас довезёт на мотоцикле, сейчас стемнеет.
По холмистой дороге под луной проносились, ельник над головой, трава как снежный туман, а девочка калачик свернулась на коленях, так и не проснулась.
На Покровскую въехали заброшенная земля, дома вросли в землю, как седые зубы осени. Вышел мужичонка в старомодной рубахе:
Откуда вы? Али с небес? А… Это же она, внучка! Бабка там будто бы и не живая.
В доме темно, пол земляной, старуха лежит, шепчет, потом воет, но как девочка легла к ней на постель рука расслабилась, тишина.
Миссия завершена. Виталий выдохнул, глянул через окно: мелькает вечерняя зірка над Покровской, засыпанной росяной тенью.
Отчуждённые… еле слышно бросила старуха, когда Виталий уже выходил.
Что это значило? Оба без корней, без тепла. Жалость и тоскливая нежность, как роса на жатом поле. А может, только сон это был, наплыв памяти и сердца, сон, в котором девочка его он сам, и дорога уходит под дождь в дымку, и живых в этом сне ни матери, ни бабки, а только ты да летящий паровоз сквозь сон.