После полуночи
Ты не знаешь, что делаешь, выдохнула Мария, пригнувшись к отцу. Папа, ради всего, не сегодня.
Алексей Семёнович Лавров не поднимал взгляд. Он смотрел через весь стол, прямо на Сергея Григорьевича Еремеева, хозяина огромной строительной конторы «Гранд Дом», отца жениха, самоуверенного мужчину в пиджаке цвета ночного неба, запонки у него вспыхивали золотом. В его взгляде был голод долгих поисков и надежд.
Сядь, Марийка, сказал он спокойно. Просто будь рядом и молчи.
Ресторан «Север» на бульваре Шевченко был полон, но всё выглядело, будто в театре. Потолок упирается во снежные облака, скатерти сияют, хрустальные бокалы звонко греют ладони. Цветы в серебряных вазах поют безмолвно. Пятьдесят сонных, улыбающихся гостей собрались отметить помолвку. Официанты проваливались сквозь пол, не ступая, а проплывая мимо. Пахло сырой прохладой и чем-то таинственно роскошным, с названиями, как у заклинаний «Амбра», «Пачули».
Между отцом и будущим женихом сидела Мария. Дмитрий Еремеев, двадцать восемь, старше её на три года, положил горячую ладонь сверху на её остылшую. Кровь танцевала в её пальцах от того прикосновения.
Всё нормально? едва шелестнул он.
Да, сказала она. Не солгала только чуть наврала миру.
На её правом безымянном свежо сияло колечко маленький алмаз спрятался внутри золотой клетки. Дмитрий торжественно надел его час назад, хлопали в ладоши, смеялись зеркальные гости. Тогда же Мария почувствовала, как будто стояла на качелях, высоко над Кировоградом, ветер рвал волосы. Никто не звал вниз, просто страшно высоко.
Отец её был спокоен. Серый пиджак в полоску, который она помнила с выпускного бала, с маминых похорон. Теперь он был снова здесь, будто пиджак что-то вспоминал вместе с ними.
Папа, почти в голос сказала Мария. Давай выйдем… поговорить хоть на минуту.
Он качнул головой. Неспешно пил воду, будто проверял на вкус стихи Пушкина.
Вокруг всё звучало чужими голосами, будто звонили телефоны в черниговском подвале. Мать Дмитрия, Галине Сергеевне, пятьдесят с хвостиком, волосы завернуты в тугие русалкины кольца, рассказывала о поездке в Варшаву. Сергей Григорьевич тараторил, разливал вино; довольство у него струилось даже с ногтей. Мария видела это каждый смех, каждое резкое движение будто он выиграл финальный раунд по шахматам у самого себя.
Двадцать пять исполнилось Марии. Калининский район, двухкомнатная квартира в девятиэтажке; весной трубы журчали, а соседи-утюги по потолку гоняли сапоги. Мама умерла за бутылкой чая и годами недомолвок, инсульт шагал по полу. Отец был прорабом, теперь тащил на себе случайные ремонты, работал как умеющий летать гусь. Скудно, иногда стыдно.
Дмитрий возник случайно открылась дверь зала архитектурных выставок на столичной Шулявке, где она оказалась благодаря Катюше и бесплатному билету. Макет высотки как космический корабль светился впереди, спорили два мужчины. Мария смотрела не на Дмитрия, а на макет старого Киева с фантастическими мостами и стеклянными крышами. Он заметил. Подошёл, спросил, о чём она тихо мечтает.
Пили кофе внизу, в крошечной кофейне два часа, потом три часа гуляли по ночной Печерской набережной, шагали сквозь сонные фонари. Она узнала, чьим он сыном уже потом. И это уже не перемешивало её сердце. Запомнила атмосферу, запомнила смех.
Отец познакомился с ним через полгода. Был спокоен, вежлив, почти приятель. Но ночью, во сне, Мария услышала таинственный свет в кухне, голос отца в начале фразы: «Иди спать, Марийка, всё хорошо».
Она осталась, заварила чай, не уходила.
О чём думаешь, пап? спросила она вдруг.
О зиме, ответил. Выключил свет.
Больше не возвращались к разговору.
Теперь, за столом, она смотрела на отца и чувствовала холод. Это точно случится. Это пришло давно просто она не хотела верить.
Дмитрий снова осторожно коснулся её руки.
Ты бледная, прошептал он. Болит что?
Нет, сказала она. Всё спокойно.
Сергей Григорьевич встал, как будто кукловоды дёрнули за нитки. Поднял бокал и говорил о будущем, о внуках, об успехах, и голос у него был густой, как борщ, к которому не подступиться ложкой. Гости смеялись, ловили звуки. Галина Сергеевна смотрела на мужа с выражением, которое не продавалось в магазинах ни тепло, ни холод, всё и сразу.
Звяк бокалов вплёлся в стены.
И тут Алексей Семёнович Лавров медленно поднялся.
Никто не поверил бы, что сейчас что-то случится. Он спокойно достал конверт, положил перед собой, взглянул строго-сонно на Сергея Григорьевича.
Сергей Григорьевич, могу сказать пару слов?
В зале стало внезапно глухо и непривычно.
Прошу, Алексей…
Семёнович, поправил отец, мягко, но как деревянный жезл.
Даже официанты превратились в гипсовые скульптуры.
Пятнадцать лет назад, начал он, у меня была маленькая строительная артель. Всего двенадцать работников. Ремёсла, свои заказы. Простые, честные. Я строил её восемь лет, будто свечу в мороз.
Мария сидела, не дыша.
Весной 2009-го я подписал бумаги с фирмой «Бетон Синдикат». Всё чисто, через посредника. Через три месяца оказалось, что все активы ушли другой фирме. По бумагам уму непостижимо всё правильно. А под бумагами стояли вы и ваша «Гранд Дом». Всё счастье потекло, как весенний снег под солнцем.
Сергей Григорьевич застыл, только пальцы побелели.
Я потерял всё: работы, деньги, здоровье. Жена в голосе отца вдруг ветром повеяло узнала об этом в том же году. Только что она не пила этот яд до конца Через два года инсульт. Врачи говорили «невидимые причины». Я же знаю: ничего не было невидимого. Она не вынесла, что мы остались на улице.
Отец открыл конверт, выложил документы на стол.
Тут копии бумаг. Действительных. Оригиналы оставил адвокату. Мне ничего не надо: ни гривны, ни суда. Просто хочу, чтобы вы знали я знаю.
Он уставился в глаза Еремееву. Тени на стенах удлинялись.
Я знаю, кто вы. Теперь знает и моя дочь.
Он надел старый, уже чужой пиджак.
Алексей Семёнович… начал было Еремеев, потеряв краски. Это же серьёзно, если вы…
Я не думаю, перебил отец. Я помню.
Он ушёл, не оглядываясь.
Мария смотрела ему вслед, не двигаясь, как макет города в витрине. Почувствовала руку Дмитрия на запястье. Просто чуть-чуть.
Мария, тихо сказал он. Я не знал. Ты должна знать
Она посмотрела на него честно, впервые за всю помолвку; потом на Сергея Григорьевича, что уже шептал что-то соседу в ухо. На Галину Сергеевну, которая истово изучала содержимое бокала.
Мария сняла с пальца кольцо.
Положила на белоснежную скатерть.
Встала. Взяла свою маленькую сумку. Пошла к дверям.
Мария! Дмитрий вскочил.
Но она уже выходила из зала, и в ушах звучал голос отца: «Я знаю, кто вы. И моя дочь теперь знает».
На улице висела холодная октябрьская мелочь, дождь не капал, а зыбко жарил воздух. Отец стоял у ступенек, застёгивал воротник.
Мария подошла к нему. Взяла под руку.
Они пошли вдоль длинных трещащих улиц, промокли волосы, плечи, пальцы. Мария не плакала: внутри была тишина. Бриллиантовое кольцо опять как высокая качеля, осталось на скатерти, чужое и одинокое, под хрустальными люстрами и запахами роз.
***
Детская подруга Катька когда-то дала ей ключи от крохотной халупки на улице Богдана Хмельницкого. Катя уехала в Харьков, квартира пустовала: комната, кухня величиной с кладовку, окно во двор, под окном три старых бака и рябина будто вечно больная.
На следующий день после помолвки Мария сменила телефон. Купила новую симку, вписала туда только пять номеров отец, Катя, соседка тётя Нина, бывшая однокурсница Людмила, врачиха из поликлиники. Старый телефон забросила в ящик стола и закрыла на ключ.
Первую неделю она почти не выходила из квартиры. Лежала, смотрела в потолок, звонила отцу каждый вечер. Он говорил мало, но всегда будто ждал её звонка. Это сильно чувствовалось.
Потом взяла себя в руки не потому что прошёл страх, а потому что так было надо.
Работу нашла через знакомых Люды. Маленький цветочный магазин «Фиалка» на улице Гоголя, в трёх минутах ходьбы. Хозяйка Любовь Ивановна, шестьдесят два года, сильная женщина с быстрыми пальцами, взяла Марию без лишних разговоров.
С цветами работала?
Немного, честно ответила Мария. Я научусь.
Учись, строго кивнула Любовь Ивановна.
Магазин узкий, как пенал: слева холодильник, справа стеллажи, посередине деревянный стол всегда в лоскутках упаковки. Пахло тёплой сыростью, и мир кружился в сладких хризантемах. Мария вставала в восемь, уходила в шесть вечера; стригла стебли, собирала букеты, принимала деньги, вытирала ведра.
Любовь Ивановна не спрашивала, откуда она. Только через пару недель заметила:
Ты стала худее, Марийка. Поешь хоть иногда.
Ем, улыбнулась Мария.
Не вижу, фыркнула хозяйка. Завтра принесу борщ, в контейнере, лежит там, в холодильнике.
В тот день Мария ела борщ на маленьком стуле в подсобке и впервые за долгое время плакала, тихо, в темноте, будто осень мыла ей душу.
Дни шли. Октябрь стал ноябрём. Ноябрь серо-синий, ветер срывает остатки листвы, снег идёт наскоро, чтобы растаять на глазах. Мария ходила в одном бушлате, вечерами перечитывала «Преступление и наказание», иногда смотрела в экран. Отец по телефону казался спокойным, рассказывал анекдоты про соседского кота и тётю Нину. Голос ровный, только в конце разговоров становился тише, будто внутри второй мир.
Как ты, пап?
Хорошо, Марийка, привычно отвечал он.
Я тоже хорошо.
Они оба не верили себе и оба делали вид.
О Дмитрии старалась не думать не получалось. Он всплывал в движении ножниц, в уколах шипов, на улице среди людей. Помнила его ладони, как он смотрел на неё, когда думал, что она не замечает. Не получалось забывать.
Кольцо осталось на скатерти, мама осталась в земле. Отец ночью всегда сидит один на кухне и смотрит сквозь клавиши телефона в чужое, в было.
Не выбор, нет, просто она шла куда должна была.
Зима пришла незаметно. Высокий снег, мороз, ранние сумерки магазин становился похож на зимний дворец с цветами. В один из вечеров вошла высокая женщина в длинном светлом пальто; волосы медовый мёд, духи слишком сладкие. Мария вспоминала об этом запахе, как о тлеющем дыме.
Добрый день, твердо сказала гостья. Я ищу Марию Лаврову.
Мария распрямилась, как лилия.
Я здесь.
Гостья долго смотрела. В её лице тлел ледяной восторг.
Меня зовут Альбина. Мы не знакомы. Но у нас есть общий знакомый Дмитрий Еремеев.
Мария ждала.
Я просто считаю нужным вам сказать: мы с Дмитрием снова вместе. Мы были вместе до вас, вы не знали. А теперь свадьба во Львове в феврале. Думала, вам нужно это услышать. Чтобы не строили планы.
Мария смотрела на неё красивые серьги, холодные руки, пальцы сжаты не по-нормальному крепко.
Понятно, тихо сказала она.
Альбина кивнула, повернулась, исчезла, рассыпая запах тяжёлых духов.
Мария стояла с белым тюльпаном в руках, как с флагом. За окном летел снежок.
В подсобке хозяйка поставила чай, молча. Не спрашивала ни о чём. И правильно.
***
Через неделю Мария пошла в поликлинику. Запись перенесла два раза. Врач, молодая, с усталым лицом, задала вопросы, назначила анализы.
Через три дня Мария вновь сидела у врача, слушая тихое:
Срок десять недель. Всё в порядке. Становитесь на учёт.
Она ехала домой в троллейбусе, за окном белым садился вечер. Привычно обычная улица, обычные прохожие. В ней самой всё замерло.
Дома поставила чайник, легла в одежде. Десять недель. Октябрь. Помолвка снежный сон в начале мира.
Она приняла решение не сразу. Три дня ходила по комнате, думала, думала о матери та бы сказала точно, просто, чтобы всё стало на место. Но мамы не было.
На четвёртый день позвонила:
Папа, мне надо сказать.
Говори, спокойно.
Она сказала.
Молчание шло, как течение. Потом он спросил:
Ты как?
Решила. Одна, ни от кого ничего.
Хорошо, сказал папа. Я с тобой.
И больше ничего не надо.
***
Январь в Кременчуге резал щёки морозом. Прорвало трубу явился странный сантехник, всё отремонтировал. Взял деньги, ушёл, оставив запах солярки и сигарет.
Мария заказала из соцсетей толстенные книжки о беременности, делала карандашные пометки в полях. Любовь Ивановна, заметив книгу на столе, только кивнула и утром принесла носки:
В ногах правда должна быть, буркнула хозяйка.
Мария надела носки. Живот почти не виден под пальто, но по утрам смотрела на него в маленьком зеркале. Смотрела в будущее.
Не знала, мальчик будет или девочка. Не знала имени. Бұло рано или, наоборот, страшно.
О Дмитрии думать не выходило обстоятельства не отпускали мысли. Иногда, ночью, казалось: хотела бы, чтоб он знал. Но свадьба через пару недель; значит, всё откатилось к началу.
Февраль растаял. Свадьбы не было до Марии не доходили никакие звуки праздника. Она и не искала новостей, мотала мысли тёплыми шарфами. Так надо.
Март растопил снег. Двор был мокрый, лужи отражали фонари. Пальто не застёгивалось, купила другое, зелёное, на базаре за копейки. Любовь Ивановна дала работу сидячую: заказы по телефону, записи и витрина. Мария была благодарна.
Отец приехал в марте. Привёз картошку, лук, варенье в банках материно ещё. Мария открыла одну и ощутила запах детства так остро, что вышла из комнаты.
Отец не спросил, пошёл мыть посуду.
Шли однажды на набережную. Отец рассказывал, будто о чужой жизни; о соседском коте, о тёте Нине, что учит французский из польского сериала.
Зачем ей французский? смеялась Мария.
Говорит: «в шестьдесят пять всё только начинается».
В конце набережной встал.
Ты не жалеешь? спросил он.
Нет, ответила.
Он кивнул.
***
Апрель колотил всех пополам то солнце, то снег. Мария ездила на осмотры, держалась. Живот был большой, двигаться сложно. По ночам мысли путались между отцом, матерью, ребёнком.
Достала старый телефон, включила много пропущенных от Дмитрия. Последний был в декабре. Выключила, положила обратно. Не позвонила, только долго сидела смотрела, как светится экран.
***
Люда написала:
«Мария, знаешь, та Альбина врала. Свадьбы не было. Он один».
Мария поблагодарила. Всё ясно. Альбина придумала свой сон специально, чтоб у Марии не было дороги назад.
Она встала, поставила чайник.
***
Май принёс тепло. Мария сидела в сквере, смотрела на голубей они никого не боялись, лишь бормотали сны своим перьям.
Врач хвалила: всё хорошо. Купила кроватку, собирала сама разочаровывалась, начинала сначала.
Любовь Ивановна вязала маленькое жёлтое что-то, прятала, подруге не показывала.
Что это?
Не твоё дело, буркнула хозяйка.
Мария улыбнулась.
В конце мая пошёл снег, как в старом фильме: лежал на листьях, на траве. А вечером, когда Мария собиралась домой, открылась дверь.
***
Сначала не узнала.
Дмитрий, тёмная куртка, волосы сырые. Похудевший, чужой, но родной взгляд. Они смотрели друг на друга.
Мария.
Голос такой же.
Любовь Ивановна тихо ушла в подсобку.
Как нашёл меня?
Долго искал.
Я ушёл из компании. Всё сказал отцу, не разговариваем с октября. Свой бизнес, своё маленькое дело. Алине не женился, не знаю, что она тебе сказала. Всё было завершено до тебя.
Я знаю, шепнула Мария.
Искал тебя через Люду. Она сказала, что ты тут.
Он вдруг замолчал увидел её живот.
На секунду опустился на колено прямо посреди магазина. Пол был холодный.
Мария, сказал он. Я не прошу прощения за него или за меня. И не прошу забыть. Я не хочу говорить, как правильно сам не знаю. Но я хочу быть рядом. С вами.
Мария смотрела, за окном шел снег, почти невидимый.
Встань, сказала она. Пожалуйста.
Он встал, они были очень близко.
Ты должна понять…
Я понимаю.
Послушай, мой отец сломал моего. И мою маму. Нельзя забыть. Это навсегда.
Да, сказал он.
Я не знаю, смогу ли не видеть этого в тебе. Я честно.
Я слышу.
Я не говорю «нет», сказала Мария. Но и «да» не говорю. Пока.
Пока, повторил он.
Из подсобки шум кружки, потом снова тишина. Мария почувствовала движение внутри новую жизнь.
Дмитрий посмотрел в глаза, затем на её ладонь. Долго.
Можно хотя бы…
Нет, просто сказала она.
Где остановился?
В гостинице. Ближе к проспекту.
На сколько приехал?
Пока не выгонят, улыбнулся он.
Мария застегнула верхнюю пуговицу.
Мне завтра к врачу. Нужно спать.
Провожу?
Нет.
Тогда до угла.
Она кивнула.
***
Вышли из магазина. Любовь Ивановна вручила ей зонт:
На всякий случай!
Не надо! отмахнулась Мария.
Вышли в прозрачный снег. Тротуар блестел.
Шли молча, рядом.
Как назовёшь? тихо спросил он.
Не решила.
Девочка?
Да.
На углу Мария остановилась:
Дальше сама.
Хорошо.
Дмитрий…
Да?
Твой отец когда-нибудь ответит?
Не знаю. Всё, что мог, сделал. Больше не могу.
Мария кивнула.
Позвони завтра. После полуночи.
После полуночи, повторил он.
Мария пошла вдаль. Снег падал на зелёные листья и исчезал. Дмитрий остался стоять на углу, смотрел ей вслед.
Иногда этого хватит для начала. Не для счастья, не для всех ответов. Просто для звонка после полуночи.
Фонарь заколыхался на ветру. Снег падал и таял.