«Женщина должна терпеть» наставляла Полина Ивановна, не зная, что чемоданы её сына уже давно скучают у двери на лестничной клетке
Женщина обязана быть мудрее, глухо изрекала пожилая Полина Ивановна, размешивая чай из круглой жестяной банки, будто мешала густое варенье. Голос у неё был вязкий, осенний. Семья не жвачка, проглотил да забыл. Придётся ломать себя, милочка, терпеть и перед мужем приглаживаться. А у тебя вечно губы бантиком и взгляд уставший. Работы, мол, много? Не смеши, моя дорогая. Моему Богдану гораздо тяжелее. Ему покой нужен, ласка, чтоб носки чистые и обед тёплый, а не жена с каменным лицом под боком.
Катерина стояла у окна с белыми занавесками, сцепив худые ладони под грудью. За стеклом то странно, то слабо шевелился свет в небе крутились багровые листья клёна, и ветки мягко наклонялись в разные стороны, будто что-то слушали. Катерина молчала, не перебивала речей свекрови, пусть варится в собственном самоуверении. Полина Ивановна обожала читать мораль каждую неделю являлась, как на службу, и садилась на своё любимое место во главе огромного, лакированного стола.
Свекровь не догадывалась об одной детали, делающей всё сказанное совершенно абсурдным: четыре расписанных красно-синим клетчатых сумки, доверху забитые пожитками её Богданчика, уже два часа сиротливо ждали у подъезда, будто верные песцы возле церковной двери.
Мужчина кормчий, движитель, ему нужно пространство для подвига, продолжала медленно говорить Полина Ивановна, прихлёбывая сладкий чай с вареньем. Богдан уволился не потому, что лентяй: просто у начальника ладони липкие, не ценит честных людей. Ты бы поддержала, не стала бы тянуть его за счета. Зарплата у тебя стабильная возьми и заплати за свет! Женщина шея, помни об этом, голову нужно направлять осторожней, знаешь ли…
Катерина внимательно посмотрела на отражение свекрови в стекле лицо у той было натянуто ровно, без трещин; уверенность в собственной правоте струилась от неё, как пар в бульонной кастрюле. Полина Ивановна считала своего сорокалетнего сына, любителя залагать на диване, неузнанным титаном настоящей эпохи, которого регулярно предаёт коварство кадровых отделов.
Катерина давно перестала считать, сколько раз ей довелось слушать сказки о трудностях. За семь с половиной лет брака Богдан сменил массу мест. Рабочие графики «не для людей», дороги «нетерпимые», коллектив «не тот». Последние восемь месяцев он вовсе не работал Катерина тянула всё: от покупки крупы и сахара до оплаты бесконечных кредитов (на новые аудиосистемы для машины и редкие смартфоны).
Вы, как всегда, правы, Полина Ивановна, неожиданно ровно ответила Катерина, выключая плиту, где что-то щёлкало и шипело. Женщина многое может вытерпеть. Только для чего всё это, по-вашему?
Свекровь поперхнулась сладким чаем, её руки вздрогнули, ложка брякнула о блюдце.
Как это «для чего»? Ради семьи! Ради дома и уюта, ради своего мужчины! Ты когда в зеркало в последний раз смотрела? Сорок два года! Кому, скажи на милость, ты теперь пригодишься? Сын мой долго один не усидит, соседка Варя уж давно глаз на него положила.
Катерина едва сдержала украинский смех всплыли в памяти утренние события: с открытой шкатулки, где она медленно копила гривны на зубные протезы, пропали все накопления. Копила упорно лишала себя новой обуви, бралась за двойные смены в больнице. А тут пусто.
Когда жена расспросила Богдана, который вставал с солнцем уже в зените, о пропаже шестидесяти тысяч гривен, тот даже не моргнул. Растянулся, почесал живот. Купил, мол, у приятеля литые диски для «Лансера» и мощную акустику, чтобы пацаны на стоянке не смеялись. На волнующую фразу о чужих деньгах, выделенных на здоровье, муж только махнул рукой и буркнул: «Чего ты жмёшься? Зарплата у тебя хорошая! Я куплю-куплю, успокойся. Жена же должна мужу помогать».
Любовь, мучительно тянувшаяся годами на удобрениях привычки, исчезла в этот момент, как туман под мартовским солнцем. Катерина не кричала и не швырялась посудой. Она дождалась, когда муж довольный, гремя ключами, уехал в гаражи делиться трофеями. Потом достала с антресолей клетчатые сумки те самые, что пахнут порошком и забвением.
Складывать вещи мужа Катерина умела ловко, быстро. Свитера, что вязала сама, глаженые рубашки, дорогие туалетные воды. В последнюю сунула рыбацкие снасти и пылящиеся джойстики. Сумки выставила к лифту. Вызвала мастера, который за десять минут поменял сердце замка на новое, блестящее и чужое.
Чего ты молчишь? голос Полины Ивановны выдернул Катерину из зыбкого оцепенения. Я же тебе говорю: быть мягкой надо! Извиниться перед Богданом, когда вернётся. Он с утра мне жаловался, мол, опять ради копеек скандалишь. Мужчине нельзя отчитываться за траты каждую минуту!
Это были мои деньги на протезы, спокойно ответила Катерина, вытирая руки покрытым цветами полотенцем.
И что? Поставишь бесплатные у государевых врачей! Старая уже, нечего на красоту деньги переводить. Главное чтоб муж доволен был, а не эти ваши новшества.
В прихожей косо звякнул звонок, кто-то дёргал ручку жалобно, как мышь в капкане.
О, это мой мальчик! овал лица Полины Ивановны налился нежностью. Катя, иди открывай. И не забудь: с улыбкой встречай и суп погорячей подай.
Катерина медленно вышла в коридор. За дверью слышался ворчливый голос мужа.
Катя! Дверь заело? Открывай уже! Я ключ вот-вот сломаю! Да и что тут за хлам у лифта? Поставили склад какой-то…
Катерина положила ладонь на холодный металл ручки и, вдохнув влажный воздух, распахнула дверь.
Богдан стоял на пороге в блестящей куртке, держа старый руль. Лицо его было сердитым, ещё маслянистым от уличного ветра.
Почему замок не смазала? сразу напал он и потянулся шагнуть внутрь.
Катерина встала стеной, согнув локоть и уперевшись в косяк.
Замок новый, смазывать его незачем, Богдан.
Муж опешил. В этот момент из кухни вынырнула, словно дух из самовара, Полина Ивановна.
Богданушка, сыночек! Заходи, я проследила, чтоб Катя суп поставила! Чего замер?
Мама, она не пускает меня! Богдан по-детски жалостливо глянул на мать, потом на жену. Катя, ты чего придумала? Какая личинка, какие шутки? Я устал!
Эта квартира для тебя закрыта, Богдан, Катерина говорила как в рот отмеряла. А те вещи, что стоят у лифта, пакеты и коробки твои. Всё сложила: от итальянских ботинок до лицензий на рыбалку. Документы в красном пакете сверху.
Тишина легла, как зимняя перина. Богдан шарил глазами по сумкам, потом на жену. Полина Ивановна задохнулась, прижала ладони к груди, будто хотела поймать сбежавшее сердце.
Что это значит? заикаясь, выдавил Богдан. Ты меня выгоняешь? Да за что? Ну, взял деньги… Я ж сказал: верну!
И когда? Катерина рассмеялась, но смех вышел горьким, как кипрей. Мне надоело быть твоей мамочкой, спонсором и рабыней на кухне. Ты взрослый мужик, а ведёшь себя хуже подростка. Я больше не хочу тянуть всё на себе и выслушивать упрёки.
Ты не можешь так! вдруг закричала Полина Ивановна, бросаясь к двери. Это и дом моего сына! Он приписан! Полицию вызову!
Катерина смотрела ей прямо в глаза:
Зовите хоть Господа Бога. Квартира куплена мной до знакомства с Богданом ипотеку я одна тащила годы. Это мой дом! Регистрация у сына была временной пять лет прошло, срок истёк. Продлевать не стала, и теперь он даже по закону здесь никто.
Лицо у свекрови вспыхнуло пятнами, слова окончательно осыпались. Богдан тоже, кажется, только сейчас почувствовал, как земля потекла под ногами, как талый снег весной.
Катя, ну хватит, попытался Богдан сыграть на жалости. Ну, сорвалась ты, бывает. Давай сумки внесём, поговорим. Я устроюсь, клянусь! Завтра же резюме напишу. Мама, скажи ей!
Не стоит, Катерина внимательно глядела в глаза. Там был только ужас потерять халяву, битую жизнь на готовом диване. Любви, раскаяния не было вовсе. Я слушала эти мантры годами: «завтра», «с понедельника», «вот когда подвернётся хорошее место». А теперь мне надоело. Хочу домой, где меня никто не упрекает и не жрёт мою радость.
Ах ты, неблагодарная кляча! разнеслось в коридоре. Да никому ты не сдалась, мой Богдан через неделю молодую найдёт, а ты сопли будешь жевать! Будешь ещё просить пощады!
Ну и прекрасно, сказала Катерина спокойно. Пусть ищет. Пусть кто-то другой ищет смысл в его диване. А теперь, пожалуйста, уйдите.
Она сделала шаг назад, вытягивая руку к ручке.
Стой! Богдан вцепился ботинком в проём. Деньги дай хоть немного! У меня двести гривен осталось, как жить буду?
Ты на дисках спи, на своих новых. Или к маме она же уверяла, что мужчину надо оберегать. Вот пусть и оберегает.
Катерина взглянула на ошеломлённую свекровь:
Полина Ивановна, у вас чай остыл. Не поскользнитесь на ступенях.
Она вытолкнула ногу мужа и, с нескрываемым облегчением, захлопнула тяжёлую дверь. Изнутри повернула замок дважды.
За дверью мгновенно зазвучал дикий топот. Богдан колотил кулаком, визжал про микроволновку и телевизор. Полина Ивановна вопила о семейном проклятии, о том, как ошиблась мироздание, пустив в их дом Катерину.
Катерина прильнула к прохладной стене и зажмурила глаза. Сердце прыгало, руки дрожали, как осенние листья. Но где-то там, внутри, начинало разгораться редкое чувство как будто изнутри уходит тяжёлый, пропотевший рюкзак, и вдруг становится так легко, будто луна смотрит прямо в душу.
Где-то хлопнула дверь соседка, грозная тётя Зинаида, предупредила: «Извольте быть потише или вызову милицию!». Гудение лифта, шарканье сумок шум постепенно угас.
Катерина вернулась на кухню. Остылая чашка чая, липкий сахар и мутная ложка. Она тщательно вымыла их, выключила конфорку под кастрюлей с бульоном теперь вот и не нужно так много супа.
В окно падало неожиданно золотое солнце будто осень застеснялась и решила передумать, подбросив немного света на деревья. Впереди долгожданная зарплата, которую можно потратить только на себя; свободные вечера, когда никто не требует борща к семи; тишина, нарушаемая лишь мягким тиканьем часов и шелестом ветра за стеклом.
В этом странном, перепутанном сне про терпение и свободу Катерина вдруг твёрдо поняла её лимит закончился. И это было не страшно, а радостно.