Дневник Анны. Март.
Кажется, я начинаю понимать, почему весна в Киеве всегда приходит медленно. За окном опять моросит дождь, небо низкое, серое, и кажется воздух пропитан сыростью до костей. Сегодня, как обычно, проснулась еще до рассвета не потому что не спала, а потому что знала: впереди большая работа. Замесила тесто на пироги, проверила запасы в холодильнике, надела тяжелый старый халат тот самый, что привезла еще из Одессы, когда мы только переехали с Виктором.
Виктор снова зашел на кухню с важным видом, стал у двери.
Анна, ты хоть понимаешь, кто к нам придет в субботу? почти беззвучно, но так, что я почувствовала себя школьницей. Он говорил так, как будто собирался с мыслями, держал себя потом обязательно лопнет.
Я аккуратно выкладываю тесто на деревянную доску, руки в муке, до локтей.
Понимаю, отвечаю спокойно, твои коллеги и их жены. Ты уже третий раз об этом напоминаешь, Виктор.
Он нахмурился, тяжело вздохнул:
Анна, это не просто коллеги. Это Гриценко с супругой, партнер. И Соколенко, начальник отдела. Ты вообще понимаешь, кто такой Соколенко?
Хочу улыбнуться зачем мне это знать, кроме как для приличия? Но молчу. Я же знаю, Виктор переживает. Более всего за впечатление.
Виктор, я готовлю. Поговорим позже.
Он зашел в кухню. Обычно избегает здесь задерживаться: раздражают кастрюли, крошки, запах укропа и жареного лука вся эта жизнь, что течет вне его графика.
Хочу, чтобы ты сейчас поняла, настаивает он. Эти люди отдыхают в Европе, их жены носят дизайнерские платья. Они не ходят в обычные рестораны. Закажи еду в службе доставки, я дам деньги хватит этих пирогов.
Посмотрела на него. Вижу усталый рот, в глазах тревога. На доске лежит тесто оно ведь теплое, живое. Уже не остановиться.
Я уже замешала тесто, Витя.
Он будто не слышит.
Я встала в шесть утра, схожу сейчас на рынок за мясом. Всё сделаю хорошо. Не волнуйся.
Он качает головой так качал, когда мы подростками были. Тогда еще, когда ничего не умела.
Ты их не понимаешь, выговаривает и уходит.
Вижу свое отражение в окне за стеклом март, ветка каштана, на ней мокрый воробей. Все как обычно. Но внутри пустота, непонятная тревога. Снова возвращаюсь к тесту. Вдавливаю кулаки в белую массу она отвечает мне теплом.
***
Я прожила с Виктором двадцать восемь лет. Познакомились в Харькове я тогда работала бухгалтером на стройке, а он только стал начальником отдела. Носил советские пиджаки с черными пуговицами и вечно теребил рукав, когда нервничал. Я, наверное, тогда влюбилась именно в эту неловкость и трогательность.
Потом была Одесса, потом долгие переезды. Каждый год новая квартира, поиски рынков, булочных. Я находила соседей, выгуливала кошку Люшку, меняла занавески, устраивала огород.
Детей не было. Мы долго пытались, врачи разводили руками а потом просто перестали говорить о детях. Я привыкла. Научилась вкладывать себя в дом в наши стены, кухонные полотенца, в хрустящее тесто для пирога. Моим языком становилась еда.
Виктор ел и молчал. Молчание принимала за согласие.
***
В пятницу не ложилась до полуночи катила, резала, тушила. Пирог с говядиной и жареным луком по старому маминым рецепту, золотая корочка, запах на всю многоэтажку. Сварила вареники с творогом, поставила свиное колено запекаться с чесноком. В холодильнике застывает холодец. Салат квашеная капуста, морковь, клюква.
Виктор с порога посмотрел на кухню промолчал, ушел.
Пью чай у окна. Завтра накрою на стол и будет всё, как у людей.
***
В субботу гости все пришли одновременно. Гриценко с женой Тамарой, Соколенко с женой Олесей, и еще какой-то Ярослав Дмитриевич. Виктор представил технично с уважением в голосе, как обычно бывает, если за столом кто-то “особенный”.
Тамара сухенькая женщина в темном платье, взгляд блестит холодно, как серебряная ложка. Олеся младше блондинка с ярким макияжем, улыбается приторно, словно сахар в чайнике.
Ярослав Дмитриевич крупный мужчина лет шестидесяти, крепкие руки, пристальный взгляд. Пожал мне руку: «Хозяйка? Приятно познакомиться».
Я постаралась: льняная скатерть, сервировка, свечи, горячий духовой шкаф пирог с мясом и корочкой, вареники всё как должно быть.
Гости расселись. Виктор открыл вино, принесенное Гриценко. Все тосты были короткие, фразы еще короче. Закусок берут мало, салата только для приличия. Я подливаю вино, убираю пустые тарелки, приношу новое.
О, холодец, замечает Тамара. Я уж и забыла, кто делает холодец дома.
В ее голосе что-то скользкое.
Вареники, пироги, свинина… Ого, усмехается Олеся. Давно не пробовала такого. Конечно, жирно… диетологи сейчас советуют по-другому.
Вы наверняка с провинции, да, Анна? спрашивает Тамара.
Из Харькова, отвечаю.
Она кивает с улыбкой отметила для себя, все по полочкам. Мед, мука, сало… У нас с подобной едой дней пять потом кефир пьешь для баланса, бросает вскользь.
Потом говорят о ресторанах в центре, модных шеф-поварах, ценах на квартиры и евро. Я понимаю мне отведена в этой пьесе роль хозяйки. Сидеть, не мелькать, улыбаться.
Виктор молчит, не поднимает на меня глаз.
Анна у нас консерватор, произносит вслух.
Консерватор. Это слово так и осталось лежать между нами, тяжелое, как медная монета.
***
К одиннадцати все уходят. Виктор даже не смотрит в мою сторону. Я убираю посуду, закутываю пирог в пленку, переношу кастрюли на балкон. Остатки пакую в контейнеры ужин для случайных прохожих и кота.
Выхожу к стройке вижу рабочих, сидящих с термосами.
Господа, у меня осталась еда. Холодец, вареники, пирог.
Глаза у них будто Дед Мороз пришел летом.
Спасибо, тетя. Моя мама так готовила. Со вкусом, по-человечески.
Я смотрела, как едят. Просто, быстро, по-настоящему, и стала ощущать в груди что-то необычайно теплое и живое.
***
Ночью не спала. Долго думала о словах Виктора, о том, что быть “по-своему” недопустимо. Странно двадцать восемь лет вместе, а чужие остались чем-то роднее, чем родной человек.
К утру я знала, что хочу сделать. Тихо, без крика и ссор. Собрала сумку, написала записку: “Витя, ухожу. Спасибо за все. Ключи на тумбочке. Анна”.
Вышла на рассвете, на лице ветер, на щеках слезы, но уже без страха. Заказала такси поехала к Нине, старой подруге, сюда же, в Киев, на Позняки.
Нина открыла дверь, посмотрела и не спросила ничего, только поставила чайник. Молча, рядом. Это было важнее любых слов.
***
Первые недели всё проходило как в тумане. Виктор сначала писал: “Вернись”. Потом: “Ты хоть понимаешь, что делаешь?” А потом замолчал.
Я помогала Нине, занималась бумагами. Не люблю скандалов согласилась отдать свою долю в квартире, Виктор перевел мне гривны без лишних разговоров. Запас появился, но главное появилось облегчение.
Через месяц начала искать работу. Гуляла по Крещатику, заходила в маленькие кафе, прислушивалась к себе впервые за долгие годы была только собой.
Однажды зашла в захудалое кафе между домами. Меню написано мелом, дешевое, но запах хлеба словно у мамы в детстве.
Ищете пекаря? спросила я хозяйку.
А печь умеете? прищурилась толстенькая женщина в голубом халате.
Умею, честно ответила.
Приходите завтра к семи.
***
Меня взяли. Работа тяжелая: пироги, булочки, хлеб на закваске для полусонных покупателей. К двум часам дня уже очередь.
Собственницу зовут Валентина Григорьевна. Вышла на пенсию, но не смогла сидеть сложа руки. Любит жизнь маленького кафе без рекламы, зато свое.
Мои пироги быстро стали известными. Кто-то говорил: «Лучше, чем у бабушки в селе!», кто-то хвалил хлеб. Калитки с сыром, булки с маком к обеду не остаётся ничего.
Я снимаю однушку неподалёку. Окна выходят во двор, на кухне герань, такие же занавески, как в Одессе.
Нина приходит вечерами пить чай, говорит: «Ты стала легче дышать». Я ей верю.
***
Как-то пришёл Геннадий седой мужчина, приятные глаза, купил два хлеба, уселся за столик у окна.
Ваш хлеб как в детстве на даче, сказал он.
Так мы и познакомились. По средам он приходил ко мне за хлебом, приносил кофе, иногда книгу. Спокойный, добрый, не любящий многословья. Говорим о жизни, о том, как трудно быть собой, когда все ждут другого.
Анна, спрашивает как-то, а не устарело ли всё это, по мнению ваших прежних знакомых?
Устарело не в этом, а в попытке быть тем, кем не являешься, отвечаю.
Он смеется, соглашается.
***
К лету кафе знали все в районе. Жили тихо, работали дружно. Валентина Григорьевна предлагала расширять бизнес я подумала и согласилась.
Виктор явился под конец апреля. Вижу его из окна стоит под вывеской “Домашня випічка”, растерянный, будто не верит глазам.
Привет, говорит он.
Я ставлю ему чашку кофе.
Ты правда счастлива?
Счастлива.
Возвращайся. Давай всё сначала.
Вить, я здесь на своём месте. Я не сержусь, не держу зла, но я осталась здесь.
Он долго смотрит на меня, а потом только и говорит:
Ты стала другой. Даже выглядишь иначе.
Спасибо.
Дверь за ним захлопнулась тихо и легко.
***
Вечером рассказываю всё Геннадию. Гуляем по весеннему Киеву, слушаем детские крики девчонок на площадке.
Не жалеешь? спрашивает он.
Нет. Научилась любить то, что могу делать не подстраиваться, а просто быть. Лучшее приходит тихо, когда уже не ждешь.
Геннадий берет меня за руку.
Вот и хорошо, говорит.
Я улыбаюсь. Просто, спокойно.
***
Жизнь продолжается. Я пеку, читаю, иногда пишу свои мысли в блокнот, вперемешку с рецептами.
“Лучшее тесто когда его не спешишь”. И “Жизнь начинается, когда заканчивается привычное”.
Завтра в кафе весеннее меню. А у меня пирог с яблоками и корицей для Нины.
Она как всегда приедет вовремя и скажет:
Яблоки? Тогда я лечу, Анюта.
И я улыбаюсь. На своём месте.
