Тонечка
Женщина! Женщина, вам плохо?
Чьи-то ладони шлёпали Тоню по щекам, покалывая кожу. Голова моталась у неё бессильно из стороны в сторону. Идеально уложенные утром волосы растрепались, а вчерашняя тушь, не смытая на ночь, стекала по щекам чёрными потёками, делая лицо неузнаваемым, печальным.
Ну же, открывайте глаза! Я уже вызвала скорую, но пока приедут неизвестно!
Участливый голос дрожал, переходя в истерику. Тоня собралась с силами попытаться открыть глаза не выходит. Её пальцы еле заметно пошевелились, и тут же кто-то накрыл их теплою ладонью.
Господи, что мне с вами делать? Кто-нибудь, помогите!
Да отстань ты от неё! Скорая разберётся. Больше всех надо тебе, что ли? ехидный шёпот соседки по соседнему киоску, Лизки, был мгновенно перекрыт потоком ругани.
Басистый, злой голос Фёдорыча Тоня узнала моментально. Её кто-то приподнял с асфальта сильные руки, знакомые ещё по давним рынкам.
Сунь ей куртку под голову, балда! Пусть полежит! На холодном быстрее очухается. Тонечка! Ты слышишь меня? Открывай глаза! Засыпать нельзя тебе, не проснёшься потом!
Она вновь, сквозь ватную тяжесть в теле, попыталась приоткрыть веки. Вялость, словно волна, захлёстывала, убаюкивала, шептала: Поспи, и всё закончится… Больше никто не обидит, не ранит
Но обида вспыхнула внутри, свернулась комом, не давая дышать: как они могли? Всё им, до последнего куска, а ей что взамен? Как же так…
Низкое зимнее солнце выглянуло из за облаков, обещая вечерний снег, и Тона рефлекторно зажмурилась крепче.
Не хочу этот свет! Не хочу этих людей! Пусть всё исчезнет…
Фёдорыч отчаянно крикнул, обнимая Тоню поплотнее:
Сюда! Где вас носит, а?!
Кто-то расстегнул её пуховик, аккуратно освободил замёрзшую, белую руку.
Сейчас всё будет хорошо! Слышите меня? Как зовут её?
Антонина.
Антонина, открываем глазки, давайте! Молодец. Есть на что аллергия?
Тоня губами пошевелила, но не смогла произнести ни слова. Врач, молодой парень, всё понял и без слов.
Потерпите чуть-чуть, сейчас полегчает!
Дальше она уже ничего не помнила. Ни того, как Фёдорыч орал, когда она потеряла сознание. Ни ехидной Лизы, ни, тем более, дороги в больницу, когда скорая летела, считая перекрёстки, а редкие прохожие оборачивались где-то кому-то плохо.
Очнулась Тоня на больничной койке.
Инфаркт.
Седой врач смотрел на неё с лёгким укором.
Вы что же, Антонина, себя совсем не щадите? Всё нервничаете?
Тоня отвернулась к стене. Кому расскажешь? Своего не расскажешь и близкому, а тут чужой
С Фёдорычем бы поделилась, да не знала даже, что он уже давно вернулся к дочери. Хороший человек, прямой, простой.
Жизнь его била а он всё равно человек остался. Двоих детей поднял сам, жена умерла, едва их дочка в школу пошла. Оба были сироты, в детдоме росли. Некому помочь-с.
Но справился! Дети выросли, устроились. Дочь медсестра в районной станице Полтавская, сын моряк на Чёрном море. Уже и внуков трое: двое у дочки, один у сына. Вот, недавно дочь родила он и уехал помогать. А рынок здесь держит душа компании, всё разрулит, никому обидеть не даст, порядок наведёт. Такого уважают не за должность за сердце.
Тоню Фёдорыч насквозь видит, всё понимает, только она хоть бы часть призналась. Не может…
Да и други́м не рассказывала Тоня никогда больно. Зачем делиться тем, что только душу рвёт?
А накануне её в ларьке и застала Лиза, когда Тоня пришла раньше обычного.
Вспомнила как холодно было ночью в киоске. Обогреватель еле-еле спасал, а мороз на улице такой, что дыхание резало горло. Да, Сибирь, не шутка. Тридцать лет назад Володя, её муж, сюда привёз молодую Тоню, и кто бы знал, что всё так обернётся…
Лёгкая улыбка тронула сухие губы.
Володя…
Если бы жил ничего бы не было, любил он Тоню… Едва не заскулила, так подушка в зубах оказалась. Сдержалась.
Разве не была счастлива тогда, что казалось счастливей уже не стать?
Молодая, сильная, воздушная! Ну и где всё то делось? Зеркало чужое стало: ни лица, ни талии. Грипп после первого сына, потом на себя времени жалко, о детях думала, о себе некогда. Жили бедно, всё на двух работах он водитель, она учитель. И денег всегда не хватало, во всём себе отказ…
Володя не сиделец, где мог, подрабатывал: то на стройке кирпичи тягает, то соседям розетку починит. И никогда не упрекал ни за что.
Стиральную машину первую он ей купил, тоже радость была! Сама стирала, отжимала… Самое главное ручную стирку освободил жене! И счастливы были…
Если бы знала, что меньше, чем через полгода, тоска убьёт его… Болезнь страшная, от которой не спасёшься. Володя ушёл, а дети остались. Они и держали на плаву, не давали сдаться: Мам, мам… царапали душу.
Ушла Тоня из школы на рынок хоть и мало, да почище зарплата, продукты под боком, хоть дети сыты.
Сначала сыновья ничего не говорили. Потом подросли, начали упрекать: Стыдно нам из-за тебя! На рынке стоишь… А ей-то что стыдного? Работает честно, не врет, ни мухлежа, ни обмана. Да начальник поначалу по сторонам смотрел мол, кто ж торговли честной не врёт да не обсчитывает? А когда вторую точку открыл, ей доверил рабочих контролировать. Доверился. Только что толку если родные не ценят?
Чем она не угодила им? За что так?
Однажды медсестра в белом халате аккуратно погладила Тоню по руке:
Вам легче?
И неожиданная ласка чужого человека так ударила по Тоне, что она разрыдалась, как ребёнок. Медсестра испугалась, убежала, вернулась только с уколом. Всё потекло медленно и ватно, но, наконец, спокойно.
Вам отлежаться бы, поспать.
Как ей объяснить: сна нет давно, только провалишься на минуту и все снова мысли, снова боль: где упустила сыновей, как остались такими черствыми?
При отце у них отказы не знали, потом, когда его не стало, она решила: нельзя их лишать пусть хоть всё, только бы не чувствовали себя обездоленными. Себя не считала опорой: ну что мать? Накормит, обмоет, и всё. По душам-то мужское это дело. Позже поняла: не к добру избалованы, не готовы…
Старшему Мите было тринадцать, младшему Дане десять, когда Володя ушёл. Сейчас взрослые, с виду мужчины, а тогда всё к матери жались. Митя быстро самостоятельным стал, а Даня до армии был маменькин сынок, из армии вернулся отстранённый, жёсткий. Ну что поделаешь… Мужчина же.
Женился Даня быстро, жену Ингу Тоня сразу приняла, девочка воспитанная, бабушка у неё учительницей проработала всю жизнь, только тогда Тоня обрадовалась, что сноха с характером. Но не понимала долго, что не так: пока бабушка Инги не приехала. Тогда узнала, всё, что Тоня готовила и таскала им, выкидывалось в ведро Инга стыдилась сказать. С тех пор Тоня больше там не появлялась…
В тот день еду свою отдала бомжу у контейнеров. Кормила его, слушала про жизнь выгнала жена, болею… горькая, простая история: пенсия маленькая, работы нет, друзья где помогут, но жизнь на улице, приюты. Лекарств не купишь дорогие, никому ты не нужен.
Больно было на это смотреть. С помощью Фёдорыча устроила его ночным сторожем в храм под Краснодаром дали угол, врач среди прихожан занялся здоровьем. Просили бомж благодарил а Тоня отмахивалась: разве это помощь? Мы же не в пустыне, люди ведь! Волки, бывает, дружелюбнее…
Отношения с детьми не наладились невестка Инга родила, но Матильда Яковлевна, бабушка, сама хозяйкой стала в доме у молодых. Даже коляска, купленная на выписку, не понравилась: сына не спросив, не угодишь…
Старший сын Митя вдруг вернулся домой не один с женщиной и двумя детьми. Она быстро обжилась, нашла работу, детей устроила, даже ремонта ждали с Тоней. Света практичная и быстрая, девочек Тоня баловала. А с сыном и невесткой как ни старалась, всё не так, всё мешает. В итоге тихо попросили её уйти: Мама, ты мешаешь, места мало, Света ребёнка ждёт…. Вот и ушла, не устроив ни скандала, ни упрёка.
Плакала Тоня в киоске до ночи, говорила с портретом Володи, просила его прощения. Опустела душа, и всё какой бы смысл? Куда ей теперь? Сама не знает…
Следующее утро принесло приступ сердце объявило протест. Лиза снова нашла её в ларьке, ядовито вякнула с порога, а Тоня лишь молча прошла мимо и села на холодные ступени ждать забвения…
В больнице лежала больше двух недель. Ни с кем говорить не хотела, есть и того меньше. Только на визиты Фёдорыча оживлялась.
Поднимайся давай, Тоня. Жить надо.
Зачем? Ради кого, Фёдорыч?
Он молчал. Ради детей бы да дети выгнали…
Он злился: ну как так можно? Годы отдала им, а теперь вот…
К середине первой недели подселили к Тоне ещё одну женщину Марию Ильиничну, седую, болтливую. Говорить не работать, а силы только на разговоры и остались.
Я тебя разговорю, щурилась она, бабка у меня была травница, знала всё про людей, рассказывала: Душу не отпускай, держи крепко, пока не время!
Откуда вы знаете?
Вижу. Не всё у тебя закрыто, есть ещё впереди.
Что же?
А никто не знает. Но твоё тут не всё, ещё тебя ждёт…
Тоня сидела, механически кормила Марию Ильиничну, а сама думала: пустые надежды…
Неделя пролетела, собирает вещи, как вдруг заглянул Фёдорыч:
Выйди, Тоня, поговорить хочу.
Мария Ильинична вдруг проснулась, подмигнула:
Не упусти своё счастье, Антонинушка!
Тоня в коридор выходит, увидела, что Фёдорыч волнуется.
С детьми что? тревожно спрашивает.
Нет, не про них. Он мнёт кепку, сбоку поглядывает. Знаешь, Тоня, я дом себе купил, под Майкопом. Уютно там, река, пасека своя есть. Поедем ко мне? Будем жить как захотим. Пасеку вместе держать будем. Зову тебя замуж, Антонина!
Тоня сначала прижалась к стене, онемела, но потом вдруг шагнула к нему и, улыбнувшись впервые за долгие месяцы, прошептала:
Пойду. Только теперь звать тебя буду Алексей.
Фёдорыч, точнее, Алексей, так выдохнул, что смех и радость захлестнули весь коридор. А Тоня убежала в палату красная, счастливая…
Через два года в станице Каменномостской у небольшого домика из красного кирпича появилась женщина в платке, со смехом зовущая кота, а за ней лениво вышел овчар. Алексей у мангала возился, над углями дымок вился.
Тонечка! Иди скорее, дети приехали!
Тоня расправила плечи, улыбнулась с такой нежностью, что пасынок и падчерица кинулись обниматься. Внуки визжали, ластились, старшая внучка рассказывала, как малыш кусается зубы прорезались. Тоня тут же вытащила тряпичного зайца всю неделю шила, специально для него…
Жизнь потекла новая, где место есть всем: и детям, и внукам, и бывшим обидам, которые теперь как хвоя прошлогодняя, рассыпались, забылись. Но главное, чему научилась Тоня за эти годы даже если сердце разбито и кажется, что ты никому не нужен, всё ещё можно стать счастливым. Стоит только позволить новому войти в твою жизнь, и обязательно найдутся люди, для которых ты будешь самым родным человеком на свете.
Здравствуй, Саша! сказала Тоня и впервые за долгое время почувствовала: не больно. Всё бывает и обиды, и потери, а жить для себя и любимых можно и в сорок, и в шестьдесят, и в девяносто. Нужно только поверить вновь и не сдаваться.
