Живу я на Малой Арнаутской, в одном квартале от школы, и вот опять лето закончилось, на улице снова полно жизни. Мальчишки с огромными рюкзаками, наперекосяк застёгнутые куртки, хихиканье, суетливые мамы на каблуках, велосипеды, высаживающие учеников на углу всё возвращается на круги своя. Для большинства обычный будний день. Для меня это каждый раз как удар под дых.
Три года назад мой сын, десятиклассник, погиб, и с тех пор осень для меня самое тяжёлое время. Мой мальчик тогда был шестнадцатилетним. В тот вечер он пошёл ужинать с друзьями, потом они ещё болтались в городском парке. Было часов десять вечера, когда он переходил через дорогу домой-то спешил, знал, что мама ждёт. А я, конечно, сидела на кухне и гладило сердце привычка ждать от сына ночную весточку. И вот пьяный и лихой водитель, промчавший на красный Не притормозил, не остановился, даже не оглянулся. У сына не было ни шанса. В больницу мне позвонили и всё, я будто обнулилась, словно меня вынесли за пределы самой себя, ничего не понимаю, только слушаю какие-то тёмные, чужие слова.
Я родителей своих хоронила, знаю, как это тяжело и печально. Но с этим не сравнить. Когда хоронят своего ребёнка, рушится весь порядок мира. Мне и злость была, и бессилие, и вина, мешанина всего. Спрашивала: почему отпустила, почему не позвонила, чтобы шёл пораньше, чем думала, чем Бог думал Несколько месяцев спорила с Богом жаловалась, кричала, просила объяснений, плакала, ругалась, говорила, что это несправедливо и что даже не намекнул мне на беду.
У меня уже много лет книжный киоск. Это моя жизнь и работа. Продаю тетради, цветные карандаши, ручки, копирую, распечатываю, карточки пополняю, даже посредничеством банковским занималась, так что из киоска не выхожу целый день: народ идёт и идёт. Раньше я школьников встречала с удовольствием. Теперь каждая форма напоминает о его школьной рубашке, каждую тетрадь вижу о нём думаю. Иногда делаю копии и вдруг понимаю: слёзы сами катятся.
В первый год после его ухода я чуть бизнес не бросила. Не было сил поднять жалюзи, не было ни желания, ни смысла. Но приходилось есть надо, арендную плату в гривнах аккуратно вносить и за коммуналку платить всё равно надо. Пару лет улыбалась посетителям вполсилы, а внутри всё плакало. Иногда заходили мальчишки с хохотом, а у меня на глазах слёзы просто чудом сдерживала.
Потом, со временем, перестала злиться на Бога. Нет, не потому что боль ушла, а, скорее, потому что злость только изнутри сжигала. Теперь молитвы мои стали другими: не жалуюсь, а только силы прошу и покоя. Прошу прожить этот день с той пустотой, на которую нет и никогда не будет никакой заплатки.
Вот и сейчас, когда школьный сезон начинается, дрожь по сердцу идёт. Уже не так тихо плачу, как раньше, но боль осталась, стала как старый шрам не видно, но зудит и ноет. Я научилась жить с этим. Не забывать, не отпускать, нет жить «вокруг» этой боли, дышать рядом с ней.
Каждое утро открываю свой киоск с канцтоварами. Продаю школьникам то, что раньше покупала своему. Смотрю на рюкзаки, что мелькают под окнами крепко держусь, чтобы не выдать себя. А внутри всё равно та же мама, что сидит и ждет десяти вечера, когда сын повернёт ключ в двери хоть знаю, что это уже не случится.