Людмила Петровна, вы вообще осознаёте, что вам шестьдесят три? Что у вас гипертония, артрит, почки шалят? А вы хотите стать приёмной матерью для пяти сирот?! Да вы с одним-то не справитесь! Это не котята, это, простите, подростки со своими травмами, с характером! Да они вас сгрызут живьём!
Людмила Петровна сидела в углу кабинета опеки города Тамбова, крепко сжимая на коленях старую вязаную сумку. Смотрелась она, конечно, по-русски нелепо: бабушка в потёртом зелёном пальто, волосы собраны прочно в пучок, как всегда.
Я понимаю, тихо сказала она. Но всё равно попробую.
Инспектор опеки, Анна Валерьевна, стройная и хмурая тридцатилетняя, будто бы закатывала глаза так глубоко, что видно чуть не пятку.
Людмила Петровна, у нас очереди из молодых семей, которые годами ждут шанса усыновить одного ребёнка. А вы заявляетесь за пятерыми? Да ещё братья и сёстры, которых не берёт никто, потому что их много! Вы хоть себе представляете, какую нагрузку вы на себя берёте?
Людмила Петровна кивнула, как школьница у доски.
Я всю жизнь проработала воспитателем в детдоме, тридцать лет. Видела таких детей сотни. Я знаю, что они далеко не ангелы. Но если их разлучить сломаются окончательно. А если вместе у них хоть какой-то шанс появится.
Ну а на какие шиши кормить-то будете? На вашу пенсию воспитателя в пять тысяч рублей разве купишь что-то, кроме овсянки?
У меня дом остался в деревне, родительский, большой целых шесть комнат, большой огород. Квартиру в городе продам, денег хватит на первое время. А дальше выкрутимся.
Инспектор замолчала, взглянула с сочувствием, потом тяжело вздохнула.
Вы, Людмила Петровна, или святая, или с головой не дружите, уж простите на слово.
Людмила Петровна улыбнулась в свою седую прядь:
Просто одна. Ну и лет, может, десять осталось. Хочется прожить их не зря.
Пятеро.
Егор (пятнадцать), Марфа (тринадцать), Гриша (одиннадцать), близнецы Варя и Артём (девять).
Их мать умерла от передозировки, отца никто и не знал. Дети прошли три разных детдома: Егор дважды убегал, Марфа пыталась себя резать, Гриша воровал, близнецы не разговаривали ни с кем, кроме друг друга.
Объясняли: “Слишком сложные, уже большие, проблем много.” Никто брать не хотел.
Показали Людмиле Петровне фотографии она сразу:
Беру всех.
Вы их даже не видели!
Не надо. Я вижу, как они друг друга держат. Это главное. Значит, внутри ещё не всё потеряно.
Первый день.
Когда в деревню приехали, дети из машины и замерли.
Старый дом с кружевными наличниками. Запущенный огород, яблони, тишина такая, что даже ворона не каркнет.
Первым отозвался Егор:
Это что, зона? Тут ни магазина тебе, ни интернета.
Людмила Петровна подошла, усмехнулась:
Зато есть дом. И вы. А всё остальное найдём, если захотим.
Марфа стояла поодаль, кутаясь в худую куртку, спрашивает:
А зачем вы нас взяли? Что хотите от нас?
Да ничего, глядя прямо в глаза, ответила Людмила Петровна. Просто не хочу, чтобы вы были одни. И чтобы я тоже.
Девочка отвернулась, но Людмила заметила подрагивающий подбородок.
Первые месяцы.
Да что там тяжело было ужас. Егор хамил и хлопал дверями, сигареты прятал под валенками. Марфа неделями не выходила, только смотрела в окно, молчала. Гриша честно украл у Людмилы Петровны кошелёк и свалил до автостанции его вернула милиция. Близнецы по ночам выли в подушку, маму звали.
Людмила не кричала. Не наказывала. Просто была рядом. Если Егор орал: “Вы не мать мне! Я вас терпеть не могу!” Людмила спокойно: “Я знаю. Но всё равно тут буду.”
Если Марфа пораниться, Людмила аккуратно перевяжет, шепнёт: “Злиться на мир можно, но на себя ни к чему. Не твоя вина.”
Когда Гриша вернулся грязный, голодный, Людмила его покормила и сказала: “Хочешь уйти иди. Но знай, что здесь всегда найдётся твоя миска супа.”
Гриша остался.
Перелом.
Зимой Людмила Петровна слегла с гриппом. Осложнения. Неделю в больнице.
В первый день дети радовались свобода! Во второй день Варя спросила: “А когда баба Люда вернётся?” На третий день Егор понял, что пусто в холодильнике, отопление не топится, есть нечего.
Он пошёл за дровами. Марфа сварила что-то похожее на борщ (солёное, густое, но горячее). Гриша принёс воды, близнецы накрыли на стол.
Вечером Егор сказал:
А если она не вернётся? Нас опять по приютам раскидают.
Марфа сжала кулаки:
Никому вас не отдам.
Гриша кивнул:
Мы вместе. Так она учила.
На седьмой день Людмила Петровна вернулась. Худющая, бледная, но своим ходом. Все пятеро в нее вцепились, Егор заревел, как корова на привозе:
Мы думали, вы умерли
Не дождётесь, пошутила Людмила, погладила Егора по голове. У меня ж вы остались. Пятеро.
Год спустя.
Егор устроился учиться в колледж, на механика ездил домой на выходные, всегда с сумками еды. Марфа увлеклась английским, мечтала стать переводчиком. Перестала ранить себя.
Гриша полюбил огород: выращивал картошку и огурцы, на рынке продавал, гордился “кормлю семью”.
Близнецы пошли в деревенскую школу, впервые стали улыбаться, играть, смеяться.
Людмила Петровна за этот год так и сдала физически: суставы болят, давление скачет. Но вставала каждое утро, варила кашу, пекла оладьи, крепко обнимала всех. Слушала, любила. Как бы ни было тяжело.
Через два года Людмила стала совсем плоха инсульт. Увезли в больницу, врачи детям прямо:
Бабушка не поднимется. Паралич. Нужен уход. Восстановиться в её возрасте маловероятно.
Егору было уже семнадцать. Мог бы уйти в жизнь. Марфе пятнадцать. Остальные младше.
Пришла инспектор опеки:
Детям придётся вернуться в детдом. Людмила Петровна теперь не опекун.
Егор встал:
Нет.
“Нет”? В смысле, нет?
Мы не уедем. Я брошу колледж, буду работать. Кормить всех. Марфа закончить школу, Гриша тоже. Близнецы справятся. А за бабу Люду мы сами ухаживать будем. Как она за нас.
Егор, ты ведь несовершеннолетний! Ты не можешь быть официальным опекуном.
Тогда дайте дотянуть до восемнадцати. Потом оформлю опеку и на младших, и на неё.
Инспектор маялась, но Марфа вступилась:
Возможно, невозможно мы не бросим её. Она не бросила нас.
Чуда не случилось. Людмила Петровна осталась прикованной к кровати. Молчала, только смотрела.
Дети не сдались: Егор устроился на стройку, пахал сутками. Марфа забросила школу, пошла официанткой в район деньги домой. Гриша огород, хозяйство, ремонт печки, вода из колодца. Близнецы за бабушкой: кормили, умывали, читали ей книжки.
В восемнадцать Егор оформил опеку на младших и на Людмилу Петровну.
И остались все вместе.
Людмила Петровна прожила ещё три года. Не говорила, но каждый вечер, когда все пятеро садились у кровати, плакала от радости.
Когда ушла, на похоронах собралось полдеревни. И пятеро ребят уже почти взрослые стояли, держась за руки.
Егор (теперь уже двадцать один) сказал на поминках:
Она взяла нас, когда мы не нужны были никому. Дала нам дом не стены, а место, куда хочется возвращаться. Мы несовершенные, не святые, но семья потому что она научила нас не бросать своих.
Марфа добавила:
Она могла бы спокойно доживать старость. Но выбрала нас, пятерых, и не жалела ни дня.
И маленькая Варя, четырехнадцатилетняя, положила на гроб рисунок: резной дом, яблони и шесть человек, держащихся за руки.
И подпись: “Наша семья”.
Мораль:
Семья не только кровь. Это выбор. Когда берёшь ответственность за тех, кто слабее, и не отступаешь, даже когда сил нет совсем.
Людмила не дожила до внуков и свадеб, но оставила главное: веру, что любого можно полюбить. И изменила чью-то жизнь навсегда.
Не все герои носят красные плащи. Некоторые старое пальто и шарф. Но от этого их подвиг не становится меньше.
А вы бы рискнули вот так в шестьдесят три года?.