А что, пельменей больше не будет, что ли? неприятно протянул двоюродный брат мужа, скребя пустую тарелку краюшкой черного хлеба. Что-то в этот раз суховато, Ольга. Надо было лука побольше, я тебе сто раз говорил мать всегда так делала, сочнее выходит.
Андрей откинулся на стуле, закатав рукава халата, на котором виднелась эмблема какого-то спортивного общества постиранная до прозрачности, будто растворяющаяся в вечере. Его лицо, круглое и красное, светилось от сахара, масла и недавнего, истового поглощения женских трудов.
Ольга застыла, держа мокрую губку. В воздухе пахло моющими средствами, стеклянными сумерками, тоской конца осени. Из остатков на сковородке жирные пятна и корочка пережаренного теста не осталось и малой части того, что всего час назад представало горой домашних пельменей, изготовленных ею из купленного вчера в «Магните» полтора килограмма говядины и свинины. Для троих взрослых людей как раз на ужин и на завтрак с собой, чтобы не таскаться по буфетам.
Теперь от этой горы остался лишь запах на обоях, а в глубине холодильника пустота, только баночка майонеза затесалась среди ледяной пустыни.
Андрюша, ты съел четырнадцать пельменей, медленно произнесла она, стараясь, чтобы голос был без оттенка злости, мы с Вовой взяли по пять. Остальное ты.
Так я крупный мужик! развел он руками, демонстрируя могучий живот. У меня обмен веществ шустрый и вообще, как это можно считать кому сколько, это несерьёзно, Оля. Ты ведь хозяйка, гостей надо угощать, а не жалко жалеть. Так меня мать учила.
Не есть моё дело! вильнул плечами Андрей и посмотрел на мужа Ольги, Вову, который, как всегда, морщился над чашкой чая, будто готов был провалиться в самовар, лишь бы не встречаться с жадным взглядом брата.
Вечер тянулся словно замедленное кино, где кадры повторяются снова и снова. Так было и вчера, и всю прошлую неделю, и еще много раз до этого месяцев эдак шесть подряд Андрей, тридцатисемилетний, но вечный студент, жил со своей матерью неподалёку, в унылом панельном доме, где вечерами грохотал телевизор, а сытно покушать удавалось только в гостях у Вовы и Ольги. Его мать украшала стол лишь пресной овсянкой с маслом, оправдываясь язвой желудка и заботой о фигуре, да и денег у нее особо не водилось. А Андрей любил сытно и обильно, особенно за чужой счёт.
Ольга повернулась к окну: за ним осенний Петербург плавился в перламутровой мгле, во дворах шуршали редкие машины, а по небу ползла ленивая луна, похожая то ли на варёное яйцо, то ли на белесый комочек теста. Как будто и не дом у неё, а бессрочная, беспросветная смена на общеквартирной кухне.
Вов, а налей ещё чайку, сонно потребовал Андрей, разваливаясь на стуле и, не мигая, глядя на печку, на которой никаких домашних пирогов уже не было только пустота и тень.
Муж поднялся, послушно ставя чайник. Ольга машинально перекрыла кран.
Печенье нет, отчеканила она. Оно на завтрак.
Андрей презрительно хмыкнул, щурясь так, что его маленькие глазки почти исчезли.
Жадина ты, Оля. На твою зарплату можно было и двух коров купить. А у меня на карточке дыры, одни комиссионные списания. Вовчик, одолжи тысячу, а, до стипендии То есть, до пособия, завтра верну, зуб даю.
Только “завтра” это не приходило никогда. Андрей ни дня не работал вот уже четвёртый год, беззаботно оформляя пособие по безработице, и величаво называл себя “свободным ремесленником”. Обормот он был, да и только.
Когда входная дверь с облегчением хлопнула за его широкой спиной, Ольга опустилась на табуретку, чувствуя себя разбитым чайником. Вова молча убирал со стола.
Вова, нам надо поговорить, сказала она, не глядя.
Муж замялся, будто ловит глазами спасательный плот.
Оленька, потерпи, выдохнул он. Брат всё-таки Сейчас у него тяжёлый момент, жизнь крутит Сам не рад
Этот “момент” длится четыре года, с усталой горечью пошутил Ольга. А мы за это время съели, наверное, половину бюджета. Ты видел цены? Даже в «Пятёрочке» овощи на вес золота! Сегодня на кассе оставила семь тысяч на три дня, а в холодильнике, как на музейной выставке, только этикетки. Всё сожрано до крошки.
Ну мужик, большой аппетит, пискнул Вова, но взгляд его метался.
Нет, Вова, он бездельник жирный, ленивый, тридцатисемилетний мужик, который прилип к нашей шее и не отпускает. Почему я должна после работы стирать, готовить, слушать эти замечания насчёт котлет? Ты слышал, как он котлеты назвал? “Суховаты”! Сколько раз
Вова осторожно подошёл обнять жену, но она подалась назад.
Мне надоело. Я хочу прийти домой, сварить себе суп, а не гонку на выживание устраивать за остатками пищи, тихо сказала Оля, уронив взгляд в пустую чашку. С завтрашнего дня в доме всё меняется.
В смысле? испуганно заторопился муж. Ты что его выгонишь?
Я просто перестану покупать продукты на троих взрослых. Он большой, пусть сам разруливает. Хочет, пусть ест овсянку у матери или ищет подработку.
Оленька, он ведь устроит скандал, мама ещё переживать будет. Придётся разбираться.
Пусть устраивает. Я устала. А наш семейный бюджет это не благотворительный фонд Андрея. На море не ездили уже два года, потому что нужно Андрея кормить, дать маме денег. Всё, хватит.
На следующий день она зашла в «Пятёрочку», купила десять яиц, две пачки кефира, чуть фруктов да двести граммов куриного филе. Хватило ровно на салат и лёгкий ужин, но с утра в холодильнике не болтались кастрюли и контейнеры. Только чистота и порядок.
В семь вечера, как и всегда, раздался звонок. У Андрея были свои ключи, но он по традиции обозначил появление звонком.
Чем это у нас сегодня не пахнет? хмыкнул он, забираясь на кухню грузно. Надеюсь, супчик горячий будет.
Нет супчика. Лёгкий ужин, сказала Ольга, подавая каждому ровно по одной тарелке салат, кусочек филе, чай.
А мне? напрягся Андрей.
Мы решили питаться правильно. Больше ничего не будет, спокойно проговорила Ольга.
Андрей старательно рассматривал холодильник, но внутри пугающая пустота: только яйца, банка майонеза, да пачка кефира.
Это что, насмешка? с угрозой грохнул он, Я ради вашей диеты голодать должен? Через полпитера трясся!
Ты живёшь в шести остановках, Ольга не подняла глаз. Проезд бесплатный, ноги есть.
Я голодный, вы дома едите, а мне кастрюльку супа пожалели! Андрей подался вперёд. Вова, скажи своей, что это не по-русски!
Вова молчал, ковыряя вилкой лист салата.
Андрей, теперь всё иначе, сказала Ольга. Больше за тобой не бегаю, продукты не складываю для гостей. У мамы всегда каша есть.
Лицо Андрея налилось бордовым.
Из-за какой-то ржавой кастрюли с котлетами брата мужа гнать? Да вы
Хватит, Андрей, твердо сказала Ольга, Халява закончилась.
Ладно, знаете что! вскочил он, Посмотрим, что мама скажет! Я у вас больше крошки не возьму! Коля, ты подкаблучник, у тебя жена железная баба!
Дверь хлопнула. С потолка посыпалась пыль.
В кухне стало глухо. Вова страшно побледнел.
Не слишком резко? спросил он.
Нет, так и надо. Если мама позвонит скажу честно.
Зинаида Матвеевна, конечно же, позвонила через двадцать минут, и с трубки неслось:
Оля, ну как так можно?! Андрюшка голодный, чуть в обморок не упал! Разве так в семье поступают?
Зинаида Матвеевна, мы теперь считаем каждый рубль. Дети у нас только в планах, а расходы настоящие. Если поможете на продукты, с радостью продолжу кормить, но из своей зарплаты больше не могу.
Ой, да что ты, всё о деньгах! А кровь родная! Вова, ты чего ей поддакиваешь?
Мама, отрезал муж, Оля права. Хватит с нас. Пусть работает.
Ну вы сами себе злобные буратины! выдохнула Зинаида, бросив трубку.
Но, как в странном сне, где прошлое тонет в забвении, не прошло и недели, как Андрей вернулся. На пороге он возник в мятой рубашке и с пакетом дешевейших сушек.
Мириться пришёл, буркнул он, Сушки, чай, давай без цирка!
В страхе перед его намерениями Ольга молча вытерла руки.
Андрей, твердо сказала она, тут не столовая. Ты не понял?
Ну ты даёшь! Я пакет принёс, типа для быдла! хмыкнул он и потянулся к кастрюле.
В это время Вова неожиданно загородил брату проход, поставив в дверях швабру.
Поставь тарелку, Андрей, сказал он, не повышая голоса.
Ты что, с ума?! Из-за ложки борща?!
Это не борщ, сказал Вова. Это наше уважение. Ты больше не будешь тут паразитировать.
Молча Андрей бросил ключи на стол и, не оборачиваясь, ушёл.
Жизнь стала другой, будто сменилась эпоха: в холодильнике вечерами оставалась еда, траты стали меньше, Ольга будто встряхнулась; по вечерам они гуляли по Нева, смеялись и не закупали больше котлетных гор.
Про Андрея ходили слухи: сперва он всех обзывал «чудовищами», потом почти пропал стал работать сторожем в круглосуточном «Перекрёстке», похудел, повзрослел, и как-то иначе смотрел на жизнь. Всё в этом было, как во сне: смешно, нелепо, но по-своему закономерно.
Через полгода, на день рождения Вовы, Андрей пришёл в чистой футболке, с гибридом торта из самого дешёвого кондитерского отдела.
С днём рождения, Вова, сказал он, смущаясь. Я теперь уважаемый человек, зарплату получаю, старшим смены стал. Теперь понимаю без работы никуда. Простите, если что, был неправ.
Ольга разрезала торт. Был он просто сдобой, но теперь это было главным символом их победы. Над собой, над паразитизмом, над вечным застоем. Сладкая победа грамотной хозяйственности посередине осени, в тихой питерской кухне, среди смешных сновидений о братской любви и бесконечных борщах.