Сутки без лжи
Когда Платон Иванов осознал, что очередной персонаж, в этот раз губернатор Пермской области, опять не выучил текст, до Нового года оставалось три дня, а в павильоне уже собирали монтаж фейерверка, который никто никогда не увидит.
Не «дорогие друзья», сказал он, глядя на суфлёр, это так старо, что даже не пахнет, а разлагается. Скажем просто «Добрый вечер». Без «дорогих».
Губернатор, мужчина с вечной тенью недосыпа на лице, зевнул и почесал шею:
А «уважаемые» ещё можно? Мы же вроде уважаемые.
Нет, отозвался Платон, машинально, но мы изображаем уважение, они веру. Так устроен наш российский праздник.
В комнате на четвёртом этаже арендованного центрового здания стояли три софита, пластиковая ёлка под фон, и хромакей с Кремлём. Перед Платоном лежали два варианта обращения. Первый стандартный, оттенками «мы много сделали, но впереди ещё больше», «каждый из вас», «мы вместе». Второй попытка «по-человечески», с историей будто губернатор в детстве ел мандарины в тесной коммуналке на Таганке. Эта история выдумана от начала до конца.
Начинаем с благодарности, сказал Платон, передавая лист, потом обещание, далее семейная картинка, потом короткий мостик в будущее. Без конкретики, только настроение. Вы не бухгалтер, а символ новогодней России.
Я вообще не бухгалтер, фыркнул губернатор, меня по алгебре два раза на второй год хотели оставить.
Тем более, усмехнулся Платон, камеры через двадцать пять минут. Пробуем.
Платон уже не вслушивался: «инклюзивность» шевелит губы чиновника, а он мысленно режет монтаж, чтобы все выглядело прямым эфиром. За окном нужно добавить снег. Звук боем часов тоже монтажа дело. Главное чтобы голос звучал, будто говорит от сердца, а не из суфлёра.
Это был его цех: чужие голоса, расставленные паузы, дозированная неправда. Он любил чувства, когда из скучного российского функционера получается «лидер региона». Как будто из сырого файла чистый трек.
А больницы стоит упомянуть? спросил губернатор, делая паузу.
Платон просматривал строки.
Мы говорим, что «продолжим повышать качество медицинской помощи», произнёс он, то есть всё и ничего. Кто в неприятностях, решит, что вы признаёте беду. Кто доволен, почувствует похвалу. Без подробностей.
Но ведь у нас там губернатор махнул рукой. Ладно, тебе видней.
Он действительно разбирался. Не в медицине, но в молчании о медицине.
Через два часа, когда студия разъезжалась, а гримёрша снимала с губернатора красноватый тон, Платон сам сидел в углу штаба, правя пресс-релиз: «Глава региона подвёл итоги и обозначил планы». «Обозначил» вместо «рассказал». Меньше смысла больше воздуха.
Из соседней комнаты слышался смех: обсуждали корпоратив. Пиар-директор худая женщина с выцветшими волосами, Надежда Кузьмина заглянула:
Придёшь завтра после летучки? Мы же не звери, надо расслабить людей.
Если без пожара, сказал Платон, хотя у нас пожары по расписанию.
Надежда фыркнула и ушла. В личке жены мелькало: «Придёшь к Косте на ёлку? Он жутко ждёт». Платон уже написал: «Я на эфире, не могу», но не отправлял. Он знал, что запустит «отправить», а потом ещё раз перепишет новогоднее пожелание в Instagram от губернатора, чтобы убрать слово «любимый». Губернатор любил власть и тишину, но не свой регион.
Платон себя не считал злодеем, а мастером упаковки. Люди в России жаждут новогодней сказки он её и выдаёт. Вместо итоговой таблицы уютная байка о том, как «мы стали ближе». Вместо признания провалов «усилим работу». Ложь не обман, а смазка, без которой российский механизм начинает визжать и ржаветь.
Так Платон думал до следующего утра.
За день до боя курантов он проснулся, ощутив, что во рту пусто, а в голове кругами ходит: «Мы многое сделали». Уже не кажется удачной.
Телефон вибрировал. Галина, жена, прислала голосовое: «Ты сегодня точно будешь? Костя всю ночь репетировал стишок». Он нажал «послушать», потом «ответить» и сказал:
Я приду
Горло сжалось. Слово «приду» встало, как рыбья кость. Платон закашлялся, попробовал ещё раз:
Я скорее всего не смогу. Работа. Опять пропущу.
Стало стыдно. Но фраза вышла легко, будто нет сопротивления. Жена ответила почти мгновенно:
Я знала.
Он ждал упрёков, но там была только усталость.
Через двадцать минут сидел в машине в пробке на Кировском мосту. Радио «Маяк» тараторило о предпраздничной суете, ведущий шутил про «списки обещаний». Вдруг эфир оборвался, и на всех частотах зазвучал один сиплый диктор:
«По стране наблюдается странное явление, говорил голос. Люди сообщают, что не могут произносить заведомую ложь. Любая попытка солгать вызывает спазмы, дискомфорт, нарушает речь. Учёные и врачи пока не дают объяснений. Власть призывает сохранять спокойствие».
Глупость, произнёс Платон. Очередной флешмоб.
Он добавил: «Это пройдёт через пару часов» но язык вдруг прилип к нёбу. Он замолчал, разозлился: сценарий рушиться начал.
В штабе был сумбур. Обычно под конец года идут по ходу: поздравления, пресс-релизы, списки элиты. Сегодня в переговорной сотни глаз смотрели новости: все каналы говорили одно и то же.
Ведущий на одном канале попытался сострить, произнёс: «это похоже на массовую истерию», и вдруг закашлялся, выдавил: «Я не знаю, что происходит, мне страшно». Второй эксперт начал уверенно «нет доказательств», потом признался, что читал все научные обзоры, сам в панике.
Это что за пиар-директор замякла: хотела смягчить ругательство, и у неё просто свело губы. Ладно, работаем. Платон, что это?
Он хотел сказать: «Пройдёт, надо потерпеть», но вмиг его голос высказал:
Не знаю. Если это реально, сценарий провалился.
Почему? появился губернатор с кофейной чашкой. Всё же вчера записали, в записи будем.
Вы вчера говорили неправду почти через строчку, проговорил Платон, если это реально, при запуске записи вы начнёте задыхаться в телевизоре.
Сказал и будто сдавило грудь. Обычно смягчал: «неточные данные», «допуски». Сейчас язык не давал использовать российские эвфемизмы.
Может, это только вживую? предположил губернатор, запись уже есть.
Они включили ролик: на экране губернатор улыбается, озвучивает: «Мы сделали всё, чтобы каждый житель почувствовал заботу государства». На слове «всё» лицо искажено, звук шипит, лицо будто подавилось. Файл прервался.
Повисла тишина.
Это монтаж? шепнул оператор.
Не монтаж, тихо ответил Платон. Это
Язык выбрал сам:
Запрет.
Они смотрели на зависший кадр. Губернатор снял очки, протирал переносицу.
Значит, я не могу сказать, что мы сделали всё потому что это неправда?
Да, ответил Платон. Вы делали часть. Где-то молодцы. Где-то ужасно. Но не всё.
И что теперь? спросила Надежда. Через сутки федералка. Прямая трансляция. Все ждут салюта, а мы отчёт ФАС зачитаем?
Платон открыл ноутбук. Пальцы набрали: «Мы многое сделали, но» Он попытался стереть «многое» и написать «что смогли», но рука дёрнулась, привычная формула не работала.
Давайте попробуем, сказал он, скажите что-нибудь неправдой.
Губернатор пожал плечами:
Я люблю вставать в шесть и бегать.
На слове «люблю» скривился, захрипел, глаза заслезились.
Я ненавижу это, едва выдохнул, делаю иногда, врачи заставили.
Значит, работает, сказал Платон.
День был чередой срывов: юристы вопили крупный застройщик в прямом эфире телеканала заявил, что «экономил на материале, потому что иначе прибыли не было бы». Его пиарщик, отвечая про «соцответственность бизнеса», проболтался: «Нам важна только маржа».
В чате штаба скриншоты: под постами брендов пишут: «вы сократили штат», «цены подняли какая забота?» SMM-менеджеры писали честно: «нам всё равно, мы следуем протоколу». Потом стирали но скриншоты гуляли уже в «ВКонтакте» и Telegram.
Так не может быть сказал кто-то в штабе. Россия так не работает.
Всё держится на самообмане, ответил Платон, вдруг прозрев: говорит не как циник, а как человек, увидевший внутренности механизма. Без маленькой лжи всё начинает скрипеть.
Хотел добавить: «может, это благо», но язык не позволил. Не было уверенности.
К обеду по ТВ показали президента: он вышел к журналистам без росчерка уверенности. На вопрос «Вы контролируете ситуацию?» начал «Конечно», сбился, потом замялся: «Частично. Во многом нет». Вся страна замерла.
Если даже он не может сказала Надежда, это серьёзно.
Это повсюду, задумчиво проговорил Платон, тут не про нас лично.
Не легче, буркнула.
Вечером они собрались в тесной переговорке без окон. На столе стопка обращений прошлых лет, отчёты, справки. В углу мигал немой телевизор в прямом эфире мэр признаётся, что не читал бюджет.
Нужен новый текст, сказал губернатор, чтобы я смог его сказать и чтобы меня завтра не растерзали.
Не текст, а формат, Платон отвечал, если заговорите по-старому, вас разорвут. Если раскаетесь назовут слабым. Нужен третий вариант.
Какой?
Платон вздохнул. Старые схемы не работают. Нельзя обещать «каждому по квартире», если нет денег. Нельзя сказать «не допустим роста цен», если инфляция пожирает зарплаты. Даже «дорогие» стало непроизносимо в голове только мат.
Он глянул на губернатора: усталый, растерянный, не злой. Не монстр, а просто человек, лишившийся родного языка.
Так, сказал Платон, я спрашиваю вы отвечаете честно. Из этого соберём новый текст.
Яма себе, мрачно пошутил губернатор.
Я хочу, чтоб хоть раз вы сказали не то, что надо, а то, что реально можете выдержать.
Он удивился себе: с клиентами так обычно не говорит.
Ладно, выдохнул губернатор, спрашивай.
До ночи сидели. Платон спрашивал: «Что реально сделали не по отчёту, а по ощущениям», «Что провалили», «Чего боитесь», «Что хотите для себя, не для области».
Губернатор пытался ускользнуть в «общие фразы», его тянуло но приходилось говорить прямо:
Я не поехал на место аварии боялся толпы.
Я читаю только выжимки отчётов.
Не верю, что решу дороги за год.
Хочу остаться губернатором, потому что боюсь потерять статус и охрану.
Надежда сидела в углу с ноутбуком, лицо серое.
Если показать всё это нас сожрут, сказала она наконец.
А если спрячем всё равно сожрут. По-другому.
Платон снова удивился в его лексиконе не было «нас». Был «клиент, аудитория». Теперь он в этом корабле.
Почти в полночь позвонила Галина:
Ты придёшь?
Хотел сказать: «Опоздаю, но постараюсь», язык отказался.
Нет, сказал, не приду. Выбрал работу. Не потому что важнее, а потому что так привычнее. Мне страшно остаться с вами и не знать, что говорить.
Повисла пауза.
Хотя бы не врёшь, сказала она, Костя всё равно прочитает стишок. Я сниму на телефон и пришлю.
Платон смотрел на черновик: не текст для эфира, а исповедь:
«Я не сделал многого из обещанного».
«Не могу гарантировать, что в следующем году станет легче».
«Я тоже боюсь».
Это было не обращение, а откровение непригодно для российской трансляции.
Так нельзя, сказал губернатор, выключат и забудут через минуту.
Надо собрать иначе, согласился Платон.
Он структурировал: не ложь, а правда, без прямых ран. «Я боюсь» заменял на «я понимаю ваши тревоги». Убирал детали, оставлял суть.
Когда пытался подсластить до лжи, язык цеплялся. Фраза становилась вязкой, ломалась. Искал честно, но не разрушительно.
«Я не сделал многого» стало: «Не всё удалось выполнить». Фраза прошла.
«Не гарантирую, что будет легче» переписал: «Не обещаю лёгкого года, но обещаю не изображать, будто проблем нет». И это оказалось произносимо.
Постепенно выстроили текст не героический, не покаянный, а человеческий, дрожащий.
Странно, сказал губернатор, будто голый.
Но дышите, сказал Платон, и может быть, остальные тоже.
Утром, тридцать первого, весь Екатеринбург будто жил в эксперименте. В супермаркете кассир честно сказала: «Я устала, ненавижу столпотворение». Покупатели признавались: «Купил торт, чтобы заесть одиночество». Таксисты рассказывали, сколько раз нарушили ПДД хочется домой.
В штабе сломались телефоны. Из администрации: «Вы хоть контролируете текст?» Платон честно отвечал:
Частично контролируем. Но губернатор всё равно может сказать по-своему. Мы сделали всё, чтобы не было прямой лжи.
«Всё» теперь проходило. Он сделал максимум за ночь.
Надежда нервно курила у окна.
Если это сработает, сказала она, нас будут возить по семинарам как «пример новой искренности». Не сработает
Уволят, закончил Платон, и это не худшее.
Он думал бывало хуже, язык не протестовал. Видимо, это правда.
За час до эфира пошли в студию. Без хромакея с Кремлём реальный кабинет губернатора, на столе маленькая ёлка, в кадре документы.
Может, убрать бумаги? спросил оператор.
Пусть лежат, ответил Платон.
Губернатор поправил галстук, взглянул на камеру:
Если начну опять врать, ты меня остановишь?
Не смогу, честно сказал Платон, у меня тоже на языке свой накостырит.
Режиссёр медленно отсчитал: «Три, два, один». Красный глаз горит.
Губернатор вдохнул.
Добрый вечер, произнёс, не скажу, что год был лёгким. Он был тяжёлым для вас и для меня.
Платон замер фраза прошла. Остальное было канатом над пропастью.
Не всё удалось сделать, что запланировал. Где-то ошибся, где-то не решился. Вы видите это сами.
Из аппаратной раздался шёпот, Надежда закрыла глаза.
Не буду обещать, что в следующем станет легче. Но обещаю не делать вид, будто всё хорошо, сказал губернатор, буду говорить с вами честно, пусть эта честность неприятна и мне, и вам.
Он сбивался, искал формулировки, глядел в бумагу, но не прятался за штампами. Вместо «у нас большие успехи» «важные шаги, но маловато». Вместо «каждый из вас» «многие из вас». Вместо «горжусь каждым» «благодарен тем, кто не сдался».
Вдруг он отступил от текста.
Ещё про личное. Часто не приезжал, где меня ждали. Боялся встретиться глазами. Не обещаю перемен за ночь, но понимаю нельзя дальше так.
По Платону пробежал холодок этой реплики не было, но она прошла без судороги. Значит, была правдой.
С Новым годом, закончил губернатор, пусть он станет хоть чуть честнее.
Красная лампа потухла. В студии тишина.
Всё, сказала Надежда, нас сожрали.
Подождём, ответил Платон.
Реакция была смешанной. В соцсетях «Слова, теперь дела». Другие «Хоть не врут». Кто-то ворчал: «Зачем честность на праздник?» Кто-то «Спасибо, что не открытка».
В федеральных новостях спорили: кто «опасный прецедент», кто «новый запрос общества». Кто-то пытался сказать «это пиар-ход», но начинал заикаться.
В штабе тишина. Никто не хлопал по плечу, не поздравлял. Все сидели молча, листали ленты.
Не уволили, сказала Надежда, глядя на экран, из центра написали: «смело». Потом добавили: «разберём», я не понимаю похвала или угроза.
И то, и другое, ответил Платон.
Он чувствовал усталость, не от недосыпа, а будто учился заново говорить.
Телефон вибрировал. Видео от Галины. Костя в детсадовском зале читает стишок про ёлку. В конце сбивается, смотрит на камеру:
Папа опять не пришёл, но я всё равно расскажу.
Платон смотрел и признавал: да, так и есть.
Он написал: «Я виноват. Не знаю, как исправить, но хочу попробовать». Пальцы дрогнули, язык нет. Это было правдой.
Галина ответила: «Посмотрим».
Ночь провалилась в полусон. За окнами бахали настоящие фейерверки, не те, что монтировал в роликах. Люди кричали друг другу не «с праздником», а «я тебя давно люблю», или «я с тобой только от страха одиночества». Где-то рушились браки, где-то начинались долгие разговоры.
Платон лежал в пустой квартире, думал, что вся профессия строилась на умении гнуть реальность аккуратно. Не ломать, а именно гнуть под нужным углом. Теперь навык оказался под вопросом: если мир станет иногда требовать прямоты придётся учиться чему-то новому.
Он не знал, хочет ли. Любил контроль, когда фраза попадает в цель. Честность слишком непредсказуема.
К утру провалился в сон.
Проснулся от вибрации телефона. Светало. Голова болела.
На экране десятки уведомлений: штабные чаты, рассылки, личные письма. Открыл первое.
«Кажется, всё прошло, писала Надежда, я только что сказала ребёнку, что рисунок красивый, хотя он страшный, и мне не стало плохо. Проверь у себя».
Платон попробовал:
Я с радостью поеду к теще сегодня.
Никаких судорог. Вязкая, привычная неправда опять стала лёгкой.
Он почувствовал облегчение и потерю будто выключили свет, к которому начал привыкать.
Снова вибрация: звонил зам губернатора.
Платон, привет! бодро, будто ночи не было. Красавчик. Вчерашнее обращение уже цитируют. В центре сказали: «новый уровень доверия». Есть предложение.
Какое?
Упаковать честность. Сделать бренд: «наш губернатор самый откровенный». Слоганы, ролики как ты умеешь. Люди жрут это! Представляешь? «Мы не врём мы с вами». Справишься?
Платон молчал, варианты логотипов уже крутились всё как всегда: берёшь живое, превращаешь в продукт.
Ты тут? переспросил зам. Быстро надо. Пока горячо.
Хотел автоматически: «Конечно, сделаем!» но язык чуть зацепился. Не запрет, а знакомый внутренний протест.
Вспомнил, как губернатор говорил: «Я не буду делать вид». Вспомнил взгляд Кости у ёлки. Вспомнил своё: «Я виноват».
Я могу, обронил, это несложно. Вопрос хочу ли я.
На том конце посмеялись.
Ой, не начинай! Все вчера психанули, теперь праздник прошёл. Пора работать. Ты же этим живёшь.
«Я этим зарабатываю», хотел сказать Платон. «Я этим живу» было бы ложью. Язык выбрал третий вариант:
Я занимался этим, потому что не умел ничего другого. Сейчас не уверен, что хочу как раньше.
Пауза.
Ты решил стать моралистом? усмехнулся зам. Ладно, подумай. Если не ты, найдём другого. Честность тоже товар, её надо подавать как следует.
Звонок оборвался.
Платон пошёл на кухню, включил чайник. Мысли роились, не складывались в схему. Он знал только обратно к прежним лёгким шаблонам лжи не вернётся. Не потому что нельзя, а потому что теперь за каждым сглаживанием вчерашний голос: «Я не сделал многого»
Он выпил чай, взглянул в окно: снег, мусор, дворняга Рыжий роется в пакете. Никакой открытки.
Снова вибрация. Галина написала: «Идём гулять. Если хочешь присоединяйся. Без обещаний».
Платон начал писать «Буду», но стёр. Потом:
«Приду, если смогу. Не обещаю. Но хочу».
Язык не протестовал был честный выбор.
Он отправил, вернулся к чату штаба, где мигало «срочно». Работа не исчезла. Мир не стал от этого лучше или хуже. Просто показал себя, а сейчас натягивал старые маски.
Платон сел за ноутбук, создал новый файл. В заголовке написал: «Концепция честной коммуникации». В скобках добавил: «без вранья, насколько возможно».
Улыбнулся оговорке. Внутри что-то шевельнулось. Не революция, не откровение, а маленький поворот.
Он ещё не знал, что напишет. Не решил, согласится ли, пойдёт ли гулять. Не знал, кем станет к следующему году. Но понимал, что лгать как прежде уже не сможет. Каждый раз при сглаживании прозвучит: «Я не сделал многого».
Он закрыл глаза, набрал первые строки.
За окном кто-то запускал остатки петард, а в новостях уже обсуждали «феноменальные сутки искренности» и гадали, как это использовать в политике и бизнесе. Мир спешил сделать из пережитого новый ресурс.
Платон печатал медленно, выбирая слова, будто за каждым не просто задача, а новая ответственность. Не святой, не разоблачатель. Просто человек, который однажды, на странный российский Новый год, лишился права врать и теперь никак не мог забыть, как это было.
